Поддержать команду Зеркала
Беларусы на войне
  1. Что делать, чтобы не придавило деревом и не ударило летящей веткой или куском крыши? Рассказываем, как себя вести при ураганах и грозах
  2. «Беларускі Гаюн»: Залетевший в Беларусь российский «Шахед» взорвался в 55 километрах от Бобруйска
  3. Тихановская выразила соболезнования из-за гибели шести беларусов во время бури. А вот как откликнулись Лукашенко и чиновники
  4. «Правительство — это нечто. Вторые сутки без воды и света». Рассказываем, как 100-тысячный Мозырь переживает последствия урагана
  5. В Беларуси за сутки изъяли больше тонны наркотиков и психотропов. Стоимость товара — более 28 млн долларов
  6. В Гомеле ураган помог сделать историческое открытие
  7. Беларусь вводит безвизовый режим для 35 стран Европы. Вот список государств
  8. Чиновники подготовили новшества по рынку недвижимости. Некоторые из них должны понравиться населению
  9. Ураган в детском лагере под Речицей попал на видео. Там из-за упавшего дерева погиб ребенок
  10. Литва запрещает с завтрашнего дня, 18 июля, въезд легковушек на беларусских номерах. Но есть исключения
  11. Над Могилевом летал российский дрон-камикадзе и звучали сирены. Спросили у МЧС, что происходит
  12. Силовики ищут даже удаленные фото. Рассказываем, где их можно найти
  13. Могут ли Польша и Литва запретить въезд машин с беларусскими номерами, как это сделала Латвия? Посмотрели закон ЕС
  14. Эксперты: Украина отвергает ультиматумы Путина для начала мирных переговоров, и мир не должен идти на компромиссы с ним
  15. Украина методично уничтожает средства ПВО армии РФ в российском тылу и на оккупированных территориях — эксперты рассказали, с какой целью


Александра Сивцова,

Ирина Приходько — белорусский комик. До начала полномасштабного вторжения России в Украину она жила в Москве, участвовала в шоу телеканалов холдинга «Газпром-медиа» (ТНТ, ТНТ4) и выступала с сольными стендапами. В марте 2022 года Приходько уехала из России. С тех пор она сменила пять стран и сейчас обосновалась в Барселоне. Именно многочисленным переездам, стрессу и реакции на войну посвящен ее первый крупный сольный концерт «Адаптация». И об этом же по просьбе «Холода» с Приходько поговорила Александра Сивцова.

Фото из личного архива Ирины Приходько
Фото из личного архива Ирины Приходько

Об эмиграции

— Назовите события, которые делят вашу жизнь на до и после.

— Первый выход на сцену со стендапом, встреча с мужем и начало войны.

— Вы уехали из России сразу, как она началась?

— Да, весной 2022 года мы поехали с парнем в Турцию на 11 месяцев. Потом были несколько месяцев в Грузии, где мы поженились. Потом я съездила на несколько недель повыступать и на сцене прийти в себя — в Казахстан, потом были в Армении, потом поехали в Испанию, где были месяца полтора, потом опять вернулись в Турцию, а сейчас мы снова в Испании. Блин, очень длинный маршрут!

— Как вы себя чувствуете в эмиграции?

— С начала войны я в не сильно хорошем эмоциональном состоянии. Посчитала наш путь с мужем: пять стран, больше 10 разных съемных квартир и гостиниц. Я уже не могу: мне очень тяжело жить на чемоданах. Сейчас приехали в Испанию, и в ближайшее время я никуда не буду выезжать. Сяду и три месяца буду сидеть, установлю ритм, буду выступать и спортом заниматься. Я думаю, сейчас много кому близко мое состояние: ты потерял дом, не знаешь, где он, ты где-то находишься, но не знаешь, надолго здесь или нет.

Все комики шутят, как сложно снять квартиру в Москве. Сложно снять квартиру в Барселоне. Тут есть такая проблема, как «окупасы». Это мигранты, часто из африканских или латиноамериканских стран, которые занимают жилплощадь и которых сложно выселить. А по испанскому законодательству, если у собственника больше чем одна квартира, полиция не имеет права выселять жильцов.

Из-за этого явления здесь строго проверяют платежеспособность: нужно сразу показать ВНЖ, выписки о доходах, некоторые владельцы квартир просят, чтобы у тебя был европейский рабочий контракт, и даже диджитал-номадам не очень доверяют. Цены бешеные, если смотришь ближе к центру. Но надеемся, удача улыбнется нам и скоро что-то хорошее найдем и убедим собственника, что мы порядочные люди.

— Многочисленные переезды не вдохновляют на новый материал?

— Любому человеку нужен дом. Это одна из психологических опор, чтобы нормально себя чувствовать. Конечно, перемещения помогают творчеству: чем больше проблем, тем смешнее. Если все счастливо и прекрасно, не получится комедии — может, только комедия наблюдений. Но поверьте мне, я не специально переезжаю. Вряд ли кто-то с четырьмя чемоданами пересекает грузино-армянскую границу специально для стендапа.

— Почему в итоге вы выбрали Испанию?

— У меня есть привязка к людям, для которых можно выступать. Поэтому это должен быть большой город с площадками для выступлений, желательно на разных языках. Странно ехать, например, в маленький город в Италии, я там не смогу быть комиком. По этой схеме и двигались.

К тому же в эмиграции особо не повыпендриваешься: не так легко выбрать страну, где хочешь жить и чтобы там можно было с легкостью легализоваться. Мы ориентировались на свои возможности. И еще нужно советоваться с мужем: я не могу решать за себя, мы теперь семья. Нужно двигаться вместе, взять мои и его потребности, совместить и выбрать, где нам будет окей. Так и выбрали Испанию.

— Не все ваши коллеги с февраля 2022 года уехали из России. У вас в России была многообещающая карьера. Когда вы решили уезжать, не переживали, что потеряете все, что наработали там?

— Да, карьера была многообещающая, все было максимально продуктивно последние месяцы в Москве. Переезд был сложным решением, но я не могла по-другому. Мне важно не потерять свободу реакции на то, что происходит. Думаю, это обусловлено тем, что я сильно отрефлексировала события в Беларуси в 2020 году. Поняла, что для меня ненормально не реагировать на это, носить в себе и молчать. Я не хочу, чтобы молчание и блокировка стали моей нормой. Такие нейронные связи укрепляются со временем, и в итоге получится так: пройдет 5−10 лет, и ты просто не будешь на эти темы говорить вообще, они как будто не будут существовать. А диапазон таких запретных тем растет.

Я подумала: что будет через 10 лет, если все останется так же? Я буду 45-летним комиком, который будет выходить на сцену и говорить про отношения, и только этой темой буду ограничена, так, что ли, получается? Я этого не хочу! Я хочу развиваться, говорить про социальные проблемы. Окей, может, я раньше этого не делала, и это не значит, что я только про социальные темы теперь и буду говорить, но я хочу иметь возможность сказать про это, когда захочу.

Еще пугало и до сих пор пугает, что людям элементарно нельзя скорбеть. Если ты запостил черный фон и ладошки, то это уже что-то странное. Это ведь какой-то концлагерь, если тебе запрещают скорбеть. Выходит, что на твоих глазах кого-то убивали, а тебе никак нельзя было реагировать? Такие манипуляции с человеческим сознанием?

Также у меня были бы проблемы с сердцем, если бы я осталась. Я с начала войны спала по два часа в день и была на успокоительных. Только когда я выехала и легла, я смогла нормально поспать.

— Вы планируете вернуться в Россию?

— Я не знаю, что будет, но хочу, чтобы мои дети имели другой жизненный опыт, скажем так. Потому что я в диктатуре выросла и вне диктатуры никогда не жила. Я родилась в Беларуси, потом в Москву переехала и еще в Турции пожила. Пора уже в демократической среде пожить.

Когда я принимала решение не возвращаться, я думала о здоровье и потенциальных детях. Я бы не хотела, чтобы они читали в учебниках про «СВО» и подобные вещи. А судя по всему, социум в России не готов еще как-то трансформироваться. Но я не отрицаю, что, если будут перемены, сменится власть, освободят политзаключенных и начнется либерализация, я вернусь. Хотя выглядит все так, что в ближайшее время этого не случится. Поэтому у меня нет планов вернуться.

— Вы общаетесь с коллегами, которые также уехали из России?

— Да, во многих странах есть коллеги. Есть в Армении, в Грузии, в Казахстане, в Турции, в Европе. Даже не могу сказать, где самая большая концентрация сейчас. В Армении ребята спрашивали у меня: «А где круче тусовка: в Армении или Тбилиси?» И в Тбилиси то же самое спрашивали. Мне одинаково нравится комьюнити и там, и там. И в Казахстане тоже нормальная такая тусовка.

— А с коллегами, которые остались в России, поддерживаете контакт?

— С кем-то больше, с кем-то меньше. Но в целом да.

Фото из личного архива Ирины Приходько
Фото из личного архива Ирины Приходько

— Замечаете разницу между ними и теми, кто уехал?

— Конечно, есть разница в свободе самовыражения. Оставаясь там, ты скован в высказываниях, у тебя есть какие-то страхи. Но я хочу верить, что между теми, кто уехал, и теми, кто остался, не будет пропасти. Кто будет читать это интервью, пожалуйста, не надо делать пропасть.

— А у вас были фобии, которые прошли после переезда?

— Кстати, да. Я безумно боялась автозаков и любых людей в форме. У меня был панический страх и учащенное сердцебиение, когда я видела автозаки. Это долго меня триггерило и оставалось в эмиграции больше года. Еще была фобия, что на твой концерт кто-то придет, ты что-то скажешь — и тебя за руки уведут. Ты же не знаешь, кто может прийти.

Об англоязычной комедии и сольнике «Адаптация»

— В Испании развита русскоязычная комедия?

— Там ее практически нет. Есть пара человек, на русском выступают редко. Но в Барселоне есть несколько стендап-клубов человек на 50 и несколько баров, где ребята регулярно проверяют шутки на английском. Там хорошо развито англоговорящее экспатское сообщество, у них есть даже роуст-баттлы. Я на это посмотрела и поняла, что там есть чем заняться. Буду тренировать комедию на английском и иногда проверять на русском. Думаю, этого достаточно, за неделю там можно проверить шутки несколько раз. У меня уже снизился градус ожиданий. Это в Москве можно пять раз в день поехать и выступить. Все уже поняли, что в Москве было круто. Это естественно: гигантский город, там должно быть круто.

— В Москве вы ведь выступали только на русском?

— Да, не знаю, почему не ходила на английский микрофон. Видимо, я была так занята своей русскоязычной комедией, которая неидеальна. Смотря с чем сравнивать, конечно, но я считаю, что мне еще далеко до суперкрутого комика. И ни один комик не скажет прямо: «Я бог и профессионал». Вообще американские комики считают так: сколько лет ты на сцене, столько тебе лет как комику. Я на сцене девять лет, значит, я еще совсем юный комик. Я занималась русскоязычной комедией и старалась сделать ее лучше. На английском попробовала недавно, и по ощущениям это как выступить в первый раз.

— Расскажите поподробнее, как это было.

— Люди приходили абсолютно разные: и нейтив спикеры, и турки, индусы, и русские. Все подряд. Я буду потихонечку продолжать выступать на английском. Это полезно, так как по-другому ощущаешь материал. Переводить шутки — это одно. В идеале их надо придумывать и писать на английском. Полезно посмотреть на свой русский материал со стороны, так как он совершенно по-другому работает на английском. Где-то сильнее, где-то слабее. Шутки проще пишутся на английском. У него в одном слове много смыслов, и в этом есть прикол, когда одним и тем же словом через интонацию и контекст можешь дать совершенно разные смыслы. А у русского богатая лексика, тебе нужно подобрать правильное слово для ситуации, и это сложнее.

— Как вы пишете шутки?

— Сейчас нет определенного ритма, последние недели три вообще не пишу, так как занята жизненными вопросами. А так могу днем, могу вечером, могу созвониться с кем-нибудь из «Камеди Бади», могу мужу заходы рассказать, иногда в дороге. В самолете, когда мозг совершенно свободен, смотришь в окно, мысли становятся на место, ты концентрируешься, очень хорошо придумывать заходы и шутки.

— Муж помогает вам писать?

— О! Ему нравится моя работа, он с легкостью выслушивает шутки, у него даже есть заметки, где он записывает свои мысли и иногда мне помогает. Я ему говорю: «Запиши себе — может, ты когда-то наберешь себе на полноценное стендап-выступление». В основном же он своей работой занят. Но меня очень радует, что ему не лень слушать одни и те же истории. Когда мы только начинали встречаться, он ко мне приезжал на выходных, когда больше всего проверок и выступлений. Ему приходилось ходить со мной по барам и слушать сет из одинаковых шуток каждый день. Не надоедало.

— Как проходила работа над сольником «Адаптация» во время эмиграции?

— «Адаптация» — мой первый длинный полноценный сольник, и я горжусь, что он вышел таким. Я работала без редактуры, без цензуры, без никого. Это мое дитя. До этого в основном у меня были короткие монологи на ТНТ, мини-сольник «Сквирт» для Outside StandUp на 20 минут. Предыдущий мой сольник, «Розовый концерт», я сняла для платформы votvot, он получился на 35 минут. Таким образом я постепенно пришла к более длинному и цельному контенту.

Половина сольника написана в месяцы стрессовых переездов, когда мы с чемоданами ездили из страны в страну. Есть что-то написанное за месяц до съемки, какие-то блоки за полгода, и есть несколько старых шуток.

Его было нелегко снимать. Например, чтобы собрать команду в эмиграции, режиссеру нужно угадать, чтобы они сошлись, сработались на площадке. И у нас все получилось. Я вникала во все детали, чтобы получился хороший результат. Это самое честное и лучшее, что я когда-либо делала.

О мизогинии в стендапе, образе проститутки в «Прожарке» и самоцензуре

— Вы довольно долго в своей карьере шутили только про отношения. Сейчас появился юмор и на социальные темы.

— Да, по большей части был гендерный юмор. Не то что я специально шутила про это, эти шутки просто больше от меня работали. Жизнь меняется, твоя комедия меняется, ты меняешься. Появляются более важные вопросы, более масштабные темы.

— В России во время работы над материалом вы сталкивались с проблемами цензуры и самоцензуры?

— Да, там и то, и то. Цензура меня особо по темам не касалась, потому что я никогда не затрагивала политические вопросы. Сейчас же есть только самоцензура — это более ответственно, страшно, но интересно.

— В чем тогда заключалась самоцензура? И как она сейчас работает?

— Там самоцензура была переплетена с телевизионной цензурой. Ты в самоцензуру включаешь еще то, о чем, как тебе сказали, нельзя шутить. Там я не могла говорить шутку про пропаганду, потому что моя самоцензура это бы отсеяла, не говоря про то, что, если бы я туда это принесла, мне бы сказали: «Мы такое не будем брать». А тут моя самоцензура говорит: «Я могу и то, и то». А дальше уже вопрос: хочу ли и как интересно могу про это рассказать. Это прикольное ощущение, когда никто тебе не говорит: «Вот это вырезаем». Ты более строго относишься к себе и чувствуешь большую ответственность.

— А с мизогинией вы сталкивались?

— Я недавно об этом подумала. Мне казалось, что нет, что ко мне все так хорошо относились. Только сейчас до меня дошло, что я живу женскую жизнь на сцене и не знаю, как по-другому. На самом деле мизогиния есть, и девушке нужно быть сильно, качественно смешной, чтобы быть успешной в мире комедии. Словно мужчина более убедительно звучит. Именно доверие русскоговорящих зрителей проще получить мужчинам. Для сравнения: я заметила, что комиков-женщин в Европе больше, чуть ли не половина, как минимум треть.

У меня также есть мнение, что наверняка комик-парень может больше зарабатывать. Я не сталкивалась с отказами, основанными на том, что я женщина. Но это скорее выглядит не как отказ, а как отсутствие приглашения. Потому что я сама никуда не прошусь: меня либо позвали, либо нет.

— В проектах на ТНТ у вас был образ проститутки. Такой девушки, к которой постоянно прилетали шутки про секс и большое количество членов.

— Только в «Прожарке». В остальных проектах все нормально. Так же как Бебур (комик Андрей Бебуришвили. — Прим. ред.) только в «Прожарке» гей, а в остальных проектах не гей.

Это для меня развлекательный проект, в котором весело принимать участие и писать шутки. Я бы это описала как «смешные шутки, которые работают, когда зритель смотрит на меня в развлекательном шоу». И не было такого, чтобы продюсер специально садился и говорил нам: «Ты будешь проституткой, ты будешь геем, ты будешь больным». Отталкивались от самих комиков, способных писать шутки в жанре прожарки. Кто эти шутки пишет, тот этим и занимается.

— Вам не было обидно из-за такого образа?

— Это удобная ниша, в которую можно много написать. Искали тему, в которую пишутся шутки. Очень сложно писать в человека, который ноунейм, про которого почти нет информации и ко внешности которого особо не прицепишься. Одно дело, если бы у меня был выдающийся нос, тогда можно было бы, как Настя Веневитина, в эту сторону шутить. Очень красивая девушка, кстати, обожаю ее нос. Если бы я была крупная, можно было бы туда накидывать шутки. А чисто визуально накидывать не на что. Единственное — волосы тогда еще были блондинистые. И еще есть один факт про меня, что у меня был молодой человек из Греции. Вот и решили, что Греция и Турция где-то рядом, будем в эту сторону кидать шутки. Я с них весело смеялась. В меня как личность это конкретно не попадало, это не про меня. А шутка работает на зал, веселит его и меня, она смешная. И даже если бы каким-то образом касалась — если занимаешься этим жанром, должно быть достаточно самоиронии, поэтому все равно не обидно.

— Почему не обидно? Объясните.

— Обидно и такие шутки задевают, если у человека нет самоиронии. Люди, которые не шарят, что «Прожарка» — это другой жанр, могут написать коммент к рилзу из «Прожарки», что-то типа «г***о юмор», или даже подумать, что это стендап. Просто человек не разбирается. Суть жанра в том, чтобы написать шутку уничижительного характера. Если мы будем брать спорт и бокс как вид спорта, то, казалось бы, можно безобидно поднимать гантели, а можно хреначить друг друга кулаками. Не хочется — не смотри бокс, а кому-то это нравится. Так и в юморе: можно рассказывать шутки, отыгрывать, показывать миниатюру, а можно участвовать в роаст-баттле. Намеренно никто друг друга тут не унижает. Намеренно все хотят сделать смешную шутку. Нужно понять, что в «Прожарке» цель всего мероприятия — чтобы было весело. У этого мероприятия нет уничижительной цели.

Фото из личного архива Ирины Приходько
Фото из личного архива Ирины Приходько

— Сейчас вы бы выступили в «Прожарке» в том же образе безотказной девушки?

— Без проблем, но, думаю, сейчас про меня это не будет смешно, потому что прошло много лет. Я мало-помалу что-то сделала, у меня свой контент появился, есть другие предпосылки для юмора. Те темы могут просто перестать работать на меня.

О чемоданах по всему миру и случаях русофобии

— В «Адаптации» вы говорите, что ваши с мужем чемоданы с вещами сейчас разбросаны по всему миру. Каково жить с этим ощущением?

— Я никогда не страдала вещизмом, шопинг меня как не интересовал, так и не интересует. И в данной ситуации вообще перестаешь думать о материальном. В Турцию на месяц я приехала с рюкзаком. Я и раньше была компактная. Но состояние разбросанности все равно есть. Время от времени понимаешь, что не хватает чего-то, что дает ощущение дома. Это твоя любимая подушка, вешалка, что-то такое, от чего ты становишься спокойным. Мы запутались с мужем и уже не помним, что где, в каком чемодане находится. Где-то какие-то вещи есть, мы получаем чемодан — и такие: «О! Любимые сланцы». Это вызывает радость.

— Что вас поддерживает в эмиграции?

— Муж, семья, родители, сестра, близкое окружение — это семейная опора. Поддерживает работа, моменты, когда соединяешься с тусовкой, коллегами. Сцена поддерживает, а ее в эмиграции не так много. Я с психологом поработала один раз всего — и, может, я не права и следовало бы продолжать терапию, но пока не продолжаю. И психолог мне рассказал про опоры, сказал, что мне не хватает одной из них. Наверное, это про привязанность к месту типа дома.

— За время эмиграции вы сталкивалась с русофобией?

— Прямо фобии нет. Но вайфай у нас в подъезде назывался «п***а русне». И недавно ехала в маршрутке в Турции, и зашла девушка, по-английски начала со мной говорить, и я с ней тоже, обменялись парой фраз. Проходит время, я по телефону говорю с мужем по-русски. В это же время заходит еще одна женщина и садится рядом со мной. И они вдвоем очень громко начинают говорить на украинском языке. Потом они ко мне обращались, когда двигали багаж, но на английском. Я чувствовала всю дорогу негатив в свой адрес, что их триггерит русская речь, которую они слышат. Женщина потом вообще отсела от меня. Я к этому отношусь с пониманием, меня бы тоже, наверное, триггерило. Они хотят громко говорить на своем языке в присутствии оккупанта. В их сознании, если я говорю по-русски, я оккупант. Кстати, многие вообще не знают, что я белоруска. В Instagram я также получала неприятные комментарии, что я кацапка. Но этот случай в маршрутке был единичным, когда я от рядом находящихся людей ощутила неприязнь.

— Отказов по выступлениям не было?

— Пока что нет. Но я не знаю: я, например, несколько раз выступала в Украине. А захотят ли украинские зрители когда-нибудь, чтобы я снова приехала к ним? Я понимаю их эмоции, но с тем, как меня идентифицируют, я ничего не могу поделать. Я не поддерживаю войну, я уехала, я белоруска, и диктаторов я тоже никогда не поддерживала.