Поддержать команду Зеркала
Беларусы на войне
  1. Лукашенко загорелся новым спортивным мегапроектом. На этот раз поручил за пять лет построить в каждом регионе вот такой комплекс
  2. «Пугали, если много нас уедет, классному будет плохо». Беларусские абитуриенты рассказали «Зеркалу», почему решили поступать за границу
  3. Грозовые «качели» не останавливаются. Какая погода ждет беларусов в выходные
  4. На госТВ отчитались о задержании брестчанина и двух россиян — утверждается, что они готовили теракты на российской железной дороге
  5. В Минске огласили приговор хирургу Елене Терешковой
  6. Путин назвал возможное поражение России в Украине «концом государственности» и намекнул на ядерный ответ — что стоит за угрозой
  7. Пока ВСУ отбивают атаки почти на всех направлениях, Россия продолжает попытки построить антизападную коалицию
  8. «Пережиток прошлого». Президент Азербайджана предложил упразднить «бесполезное» объединение, в которое входит Беларусь
  9. Минобороны объявило внезапную проверку готовности. В Украине успокоили: «У Беларуси нет сил для вторжения»
  10. А вы знали, что в начале войны СССР даже пытался наступать сам? Вот почему 22 июня 1941-го для Красной армии произошла катастрофа


Алексей (имя изменено в целях безопасности) более пяти лет работал в милиции, но ушел оттуда задолго до событий 2020 года. Уже занимаясь частным бизнесом, в августе 2020 года мужчина увидел, как бывшие коллеги разгоняют акции протеста в его родном городе. Моральные принципы не позволяли ему игнорировать происходящее — поэтому в 2021 году он попал за решетку. Отбыв срок наказания, Алексей уехал за границу и рассказал «Весне» о том, что с ним случилось.

Иллюстрация Ольги Пранкевич, "Весна"
Иллюстрация Ольги Пранкевич, «Весна»

«Меня это возмутило»

— Политика меня мало затрагивала до 2020 года. Пока работал в милиции, не участвовал в мероприятиях типа разгонов. Из-за конфликта с начальником РОВД написал рапорт об уходе, но меня уволили по статье за невыход на работу в воскресенье. Я не жалею, что так получилось, но если бы в стране что-то изменилось и закон начал работать, я бы вернулся. Потом я работал в частных организациях, где опять же был далек от политики.

Однако когда я увидел, что происходит в городе 9 августа 2020 года, меня начала очень беспокоить ситуация. Как бывший сотрудник милиции я знаю, как должно проходить задержание, как милиционеры должны обращаться с задержанными, но на улицах города я видел совсем другое: автоматы, гранаты, избиение людей. Меня это очень насторожило и возмутило, после чего я стал участвовать в политической жизни страны. Скачал Telegram, чтобы читать новости, установил VPN и уже на следующий день пошел на протесты. Потом стал ездить в Минск, там я своими глазами видел, что происходит, и был уверен, что у нас что-то получится.

Помните момент, когда Кондрусевича не пустили в Беларусь? Я католик, и меня это очень возмутило. Я пришел к костелу в своем городе, где люди собрались в знак поддержки. Я был без маски, поэтому бывшие коллеги меня узнали, и на следующий день меня вызвали в РОВД «на беседу».

Когда в РОВД меня первым делом спросили, сколько мне заплатили, я счел, что дальнейший разговор не имеет никакого смысла. Эти люди живут в своем мире, и им нельзя ничего доказать: такой тип мышления создают запреты на использование Telegram, постоянные проверки, какие ресурсы ты читаешь, идеологические лекции. Они видят все события только с одной стороны — те, кто думает иначе, ушли со службы.

«Врач посмотрел на мои синие ноги и спину и сказал, что я могу содержаться в ИВС»

— Меня задержали почти через год после тех событий — в июле 2021 года. Я не ожидал, что за мной придут: за что меня задерживать, если я не делал ничего криминального? Я же знаю, за что и как можно задержать. А тут…

Задерживали меня ГУБОПиК и СОБР в семь утра. Я еще спал, меня вытащили из постели и сказали, что я предатель и так далее. А потом — били, били и били. Потом повезли на Окрестина, но на полпути передумали и вернули в родной город. Там поместили в местный РОВД и осудили на 12 суток по ст. 19.11 КоАП за распространение «экстремистских материалов» — хотя на момент репоста этого источника еще не было в соответствующем списке. Сотрудники завели на меня уголовное дело.

На суде я не говорил, что меня избивали, потому что меня предупредили: если скажу, может быть хуже. Но сотрудники все же отвезли меня в городскую больницу. Врач посмотрел на мои синие ноги и спину и сказал, что я могу содержаться в ИВС. Там я и провел следующие 12 дней.

То отношение ко мне всех людей, кого я знал… Они обращались со мной так, будто я какой-то террорист: не разрешали мне ничего делать — ни курить, ни передачи. Я сидел один в камере, и у меня не было ничего, кроме туалетной бумаги. Местную пищу невозможно было употреблять, поэтому 12 дней я не ел ничего, кроме хлеба.

Я не знал, будет ли что-то еще, кроме суток, но когда дверь камеры открылась, меня уже ждал ГУБОПиК. Меня задерживали за передачу информации о сотрудниках РОВД в ЧКБ, но, вероятно, этого они не смогли доказать, поэтому трактовали репост как призыв к митингам.

С Окрестина меня перевели в ИВС Минского района в Степянке, и условия там были намного лучше. Первые четыре дня я провел в общей камере с «обычными» людьми: там выключали свет на ночь, разрешали курить. У меня был матрас. Потом меня перевели в «политическую» камеру: постоянно горел свет и не было матрацев. Но разрешались передачи и прогулки. Парни с Окрестина рассказывали про ужасные условия там, так что я считаю, что мне действительно повезло: даже еду нам привозили из роддома, который находился неподалеку.

Иллюстрация Ольги Пранкевич, "Весна"
Иллюстрация Ольги Пранкевич, «Весна»

«В их глазах ты „политический“, потому что экстремист»

— Потом меня этапировали в жодинскую тюрьму, где я пробыл где-то полгода. Среди сотрудников там были те, кто не очень относился к «политическим», но условия для всех были равные. Одинаково делили дежурства, у всех были матрасы и белье, нам передавали передачи и письма.

В день мне иногда приходило по 3−4 письма — и в камере даже завидовали, что мне так часто пишут. Это было очень приятно, почетно — что меня поддерживают за то, что я сделал, а не просидел и промолчал. Это очень важно и показывает, что ты не один, что есть люди, которые поддерживают не только конкретно тебя, но и то, за что ты выходил, сражался. Мне писали даже люди, которых я не считал друзьями, и неважно было, что в письме — важно было, что оно просто пришло от человека.

Письма от незнакомых людей мне начали приходить, когда меня признали политзаключенным. Но тогда я об этом не знал, узнал только во время свидания в колонии.

Сейчас я понимаю, что не почувствовал никакой перемены в отношении к себе. Там не имеет значения, признан ли ты политзаключенным «официально»: если ты попадаешь в СИЗО, через неделю-другую тебе дают «профучет», что ты «экстремист» — и это сразу говорит о том, что ты «политический». В их глазах ты «политический», потому что ты «экстремист» — у тебя на двери висит коричневая карточка.

«Неполитические» относились к нам нормально, некоторые даже возмущались: мол, ни за что посадили. Бывало, люди спрашивали, зачем нам надо было выходить. Если такому человеку объяснил раз и он не понял, то дальше общаться нет смысла.

В Жодино я сначала находился в 12-местной камере, а когда дали «экстремиста» — в шестиместной: начальник тюрьмы узнал, что я бывший сотрудник, и закинул меня в спецкамеру, бээсную (для бывших сотрудников МВД. — Прим. «Весна»). Она ничем не отличалась от остальных по условиям, кто-то сидел там за политику, кто-то — за взятку. Без проблем оказывали базовую медпомощь, каждый день разрешали прогулки, приносили четыре-пять книг на камеру в неделю. Я до заключения вообще не читал, а теперь вот начал.

Суд прошел быстро, за три дня. Как суд — не суд, а одно название. Не знаю, слушали ли моего адвоката, мне кажется, там никого не слушали. После приговора мне оставалось провести в колонии меньше года: как в тюрьме говорят, на одной ноге. Я думал, что будет намного больше. Психологическое состояние изменилось, когда я услышал приговор: ты уже ничего не ждешь, ты все знаешь. Знаешь, что через определенный срок выйдешь — по крайней мере, у тебя есть такая надежда.

«Там много настоящих сыновей своей родины»

— В колонии стало свободнее. Там ты можешь быть почти на воле: заниматься раз в день, находиться на улице, знакомиться с людьми — такими же «политическими», разговаривать с ними, выбирать в библиотеке книги какие хочешь, звонить родным и даже видеться с ними по скайпу. Можно получить длительное свидание, но я не хотел его просить: жены и детей у меня нет, а родителей не хотел напрягать. Но у кого есть семья, эта возможность встретиться и провести пару дней вместе — очень важная поддержка.

Хотя были и ограничения, конечно. Чтобы в колонии с тебя сняли профучет, на который поставили в СИЗО, нужно проходить без нарушений год. Но никто не снимет с тебя «экстремиста» — поэтому в первый же день после карантина в отряде мне дали нарушение.

И, конечно, кого хотят «закрыть» — нет ничего сложного. Одного политзаключенного хотели поместить в ШИЗО: ему дали нарушение и отправили на дежурство — мытье раковины. Он пошел убираться, контролеры пришли и сказали чистить туалеты — а это в колонии могут делать только люди с низким социальным статусом. Разумеется, политзаключенный отказался. А отказ выполнить требование администрации — это ШИЗО.

Хотя можно получить 4−5 нарушений и не попасть в ШИЗО — все зависит исключительно от пожеланий администрации. Ну, как от пожеланий: у нее есть приказ сверху прессовать конкретных людей. Например, если про кого-то писали что-то в интернете — сразу приходят писать нарушение. Но понятно, что некоторые политзаключенные знают, на что идут, и готовы к этому.

Иллюстрация Ольги Пранкевич, "Весна"
Иллюстрация Ольги Пранкевич, «Весна»

Там много настоящих сыновей своей родины — тех, кто вообще не должен находиться в СИЗО и колониях. Я был очень рад много с кем познакомиться, некоторые там оказывают влияние на окружающих. Ты ходишь ноешь, а человек со сроком в десять раз больше твоего держит нос по ветру и говорит, что все будет хорошо. Ты видишь, как люди с большими сроками ведут себя более достойно, чем другие — с годом, кого от мамки оторвали. А зачем ты тогда выходил? На что надеялся? Должен был знать, что может прилететь.

Я перенес заключение как детский лагерь: это бы так и выглядело, если бы не избили сначала. Я не чувствовал никакого бремени. До работы в милиции я полгода жил в казарме — так вот, колония даже не казарма, там было проще.

Я не изменился: каким был — таким и остался, только, может, стал жестче относиться к людям, поддерживающим режим. Может, потому что у меня маленький срок был: я просто посмотрел, как живут люди. Убедился, что делал все правильно, но просто попался: надо было делать так, чтобы не попасться.

Я для себя решил, что и сегодня буду делать все, чтобы поддерживать людей: сейчас много общаюсь с родственниками тех, кто остался в заключении, пишу письма, пробую передавать передачи. Для меня люди, с которыми я общался, — герои, которые сидят там, несмотря ни на что, и говорят, что никаких помилований писать не будут. За что мы будем просить прощения? У меня тоже и мысли не было в голове писать Воскресенскому, хотя я знаю, что некоторые писали.

Конечно, я переживал, что на меня могут найти еще что-то. Волновался, что если выйду — встретят за дверью, даже не мог спать два дня перед выходом. А когда вышел, уехал сразу, как только была готова виза. Почему? А что там делать? Пока я был в тюрьме, на мою фирму навешали штрафов, я четко понимал, что работать мне там не дадут. Денег не было ни копейки, чтобы на что-то жить. Да и какие там перспективы? Платить налоги, чтобы ими кормили этих дармоедов, я тоже не хотел.

Побыл месяц дома, почитал новости про задержания — и уехал. Здесь я чувствую себя намного спокойнее, чем в Беларуси, тем более что каждую неделю ко мне домой приходят сотрудники. Говорят, будут ходить, пока не приеду. Но я бы вернулся, если бы была возможность сделать это безопасно. Конечно, только не при этой власти.