«Смерть Витольда показала, что оттуда можно не выйти»: экс-политзаключенный о шкловской колонии, подполье и «кореличском деле»Владимир Горох писал христианские песни, работал в психоневрологическом интернате и собственными глазами видел, как гниет государственная система.
«Моего ребенка поменяли на запчасти». История парня, которого сначала выслали из Беларуси, а потом спрашивали, как он оказался в Литве«Зеркало» рассказывает историю беларуса, которого сперва вывезли из страны, а после продолжили преследовать — через его маму.
Экс-политзаключенная, которая только после освобождения из колонии узнала о беременности, родила в Германии сынаМальчика назвали Арсением.
«Здесь бухать не хочется». Поговорили с плиточником, который впервые попал в ЕС после выдворения из страны«Заработок по сравнению с Пинском другой. Там просто от безысходности приходилось работать, но это не деньги. Здесь же на наши даже не самые высокие зарплаты можно жить».
Экс-политзаключенный, боксер Денис Марусевич уехал из БеларусиОн отсидел в колонии четыре года, но после освобождения оставался в стране.
«Отдадим россиянам, они тебя расстреляют». История экс-политзаключенного по «делу Гаюна» про жесткие пытки в неволеМужчина присылал видео с перемещением российской военной техники в чат-бот мониторинговой инициативы «Беларускі Гаюн».
В минской квартире экс-политзаключенного Владимира Лабковича идет обыск. Силовики пришли и к другим уехавшим активистамСанкция на обыск выдана Генпрокуратурой, что свидетельствует о тяжести обвинения.
J: Морс выпустил альбом с песнями на стихи Максима Знака. Узнали, как у них дела«Это такая сублимация, возможность высказаться. Потому что очень трудно говорить прозой о таких вещах. А вот в стихах и песнях получается более честно», — говорит автор нескольких композиций альбома, экс-политзаключенный Максим Знак.
Экс-политзаключенный Павел Северинец спустя шесть лет встретился с мамойВстреча произошла в Вильнюсе.
«Не верила, что за такое можно сесть». Беларуска отказала парню — и в итоге попала в тюрьмуАнна не придала значения этой угрозе. Оказалось, зря.
«Удел сильных — прощать». Первое интервью Марфы Рабковой после пяти с половиной лет за решеткой«Ты не унижаешься. Это делает тебя еще сильнее внутренне, когда ты прощаешь даже самые страшные вещи».
«Коул сказал: „Это дерьмо закончилось“». Интервью с экс-политзаключенным Стефановичем о тюрьме, юморе и судьбе его мучителей«Меня немного пугает эта „большая сделка“. Я вижу интерес у Беларуси подвести черту после нее. Мол, вы просили освободить — мы освободили. А дальше что? Посадим новых? Ничего не будем менять? Будем существовать дальше как существовали? Это не совсем то, что нужно нам».
«Каждую ночь мне снится тюрьма». Почобут рассказал о своем состоянииЭкс-политзаключенный написал, что постепенно привыкает к свободе.
Почобут заявил, что хочет попробовать вернуться в Беларусь и готов снова сесть, если его задержатЭкс-политзаключенный также объяснил, почему не уехал из Беларуси в 2021 году, зная, что его, скорее всего, посадят.
Потерял 20 кг веса, помещали к приговоренным к смерти — Почобут дал Gazeta Wyborcza первое интервью на свободеОсвобожденный журналист поехал в Варшаву к жене и дочери.
«Он очень истощен». Узнали подробности о Почобуте в польском МИДе«Мы очень рады, что после этих более чем пяти лет он получил свободу. И, как подчеркивает министр Сикорский, мы не бросаем своих», — сказал пресс-секретарь МИД Польши.
Силовики позвали экс-политзаключенную в Беларусь, она в ответ рассказала историю про ИВС, где не было воды, а в туалет все ходилиНаталья Кукишева отсидела два года за комментарии в соцсетях.
«Хочу перестать быть в конфронтации с ГУБОПиКом». Поговорили с правозащитницей Настой Лойко, которую отпустили после последнего визита КоулаПравозащитница Наста Лойко — одна из 250 политзаключенных, которых власти отпустили на свободу после очередного визита спецпосланника президента США Джона Коула в середине марта. Больше месяца она хранила молчание, приходила в себя и занималась здоровьем. В первом большом интервью она рассказала «Зеркалу», почему не хочет говорить о пытках за решеткой, почему верит, что ГУБОПиК и беларусские власти могут измениться, и при этом не считает свою позицию проявлением стокгольмского синдрома.