Четвертое июня — Международный день детей, ставших жертвами войн. В Украине с 2021 года в этот день вспоминают детей, погибших в результате вооруженной агрессии России. Тогда, еще до полномасштабного вторжения, погибли более 240 детей, 56 пропали без вести, были ранены несколько сотен. С начала полномасштабной войны России против Украины эти цифры существенно выросли: с февраля 2022 года погибли более 600 детей, раненых — около двух тысяч, пишет «Настоящее время».
Большая часть пострадавших от этой войны — незаконно депортированные дети, которых вывезли на оккупированные территории и в Россию. Это тоже началось еще до большой войны.
«Происходит стирание идентичности — и с детей легче всего начинать»
«Мы начали фиксировать преступления незаконной депортации начиная с 2014 года. Потому что сирот из Крыма начали насильно отдавать в российские приемные семьи в декабре 2014 года», — говорит украинская юристка Катерина Рашевская. Ее организация — Региональный центр по правам человека — документирует депортацию украинских детей. Доказательства, собранные ее командой, легли в основу ордеров на арест Владимира Путина и Марии Львовой-Беловой.
«На сегодняшний день мы знаем примерно о тысяче детей, которых насильно переместили еще до начала полномасштабного вторжения, — говорит Рашевская. — Поэтому мы смогли собрать эти доказательства. Затем мы начали документировать и фиксировать новые элементы, которые появились после начала полномасштабной войны».
Мариам Ламберт — соосновательница и генеральный директор Emile Foundation, организации, которая занимается поиском и возвращением похищенных украинских детей. Она разрабатывала стратегию президентской инициативы «Bring Kids Back UA». Она отмечает, что сейчас невозможно назвать число украинских детей, которые депортированы — «потому что Россия не делится никакой информацией».
«В том, что касается детей на оккупированных территориях, у нас есть примерное представление — их около полутора миллионов. Но во всем остальном мире? Со всеми этими перемещениями, в Европе или где-то еще. Понятно одно: все эти дети пережили травму. Они травмированы или похищением, или перемещением, или необходимостью полностью изменить свою жизнь, выучить новый язык. Но именно этого Россия изначально и хотела добиться: потому что, когда вы уничтожаете семью, родные места, идентичность, историю — фактически вы пытаетесь стереть культуру нации», — объясняет Ламберт.
Стирание идентичности украинцев на оккупированных территориях констатирует и украинская правозащитница Александра Матвийчук, возглавляющая Центр гражданских свобод. В 2022 году организация стала лауреатом Нобелевской премии мира совместно с беларусским правозащитником Алесем Беляцким и российским «Мемориалом». После начала полномасштабного вторжения основала инициативу «Трибунал для Путина».
«Есть три тренда, три цели России, которые мы наблюдаем на оккупированных территориях. Один из них — это, видимо, колонизация этих территорий, то есть нужно, чтобы украинцы, которые там жили, исчезли. Желательно заселить их россиянами из разных регионов Российской Федерации. Чтобы они [украинцы] исчезли, активное меньшинство физически уничтожается, либо люди выезжают, спасая свои жизни, — если могут, если успели. У большинства происходит стирание идентичности — и с детей легче всего начинать».
Индоктринация украинских детей в оккупации и в России
В России обвинения в похищениях детей и тем более их «перевоспитании» отрицают. Практически с самого начала большой войны все официальные лица, начиная с Владимира Путина, говорят об абсолютно легальной добровольной эвакуации из зоны вооруженного конфликта. Еще один предлог для вывоза детей с украинской территории — отдых и оздоровление.
«Но речь идет совсем не об отдыхе, — говорит Катерина Рашевская. — Речь идет о масштабной политике промывания мозгов детям и о превращении их во врагов собственной нации».
Детей, во-первых, пытаются «превратить в россиян», а во-вторых — в солдат, говорит Мариам Ламберт:
«Цель — не просто уничтожить украинцев, они хотят через милитаризацию и индоктринацию, нанося психологические травмы, превратить украинских детей в россиян. И все это для того, чтобы создать новое поколение армии, которое будет воевать с Украиной. А еще — и это то, что должна увидеть Европа — это одна из самых больших угроз для ее будущего, потому что этих детей будут обучать в военных лагерях для борьбы с Европой».
Катерина Рашевская рассказывает: «Разговоры о важном», которые ввели в российских школах с 2022 года, есть и в оккупации. И не только в школах, но и в детских садах:
«Мы видим, что эти „Разговоры о важном“ на оккупированных территориях начинаются уже с детских садов. Потому что им хочется воспитать тысячи, а может быть и сотни тысяч людей, которые будут готовы сражаться за имперские амбиции России. И конечно, украинские дети с оккупированных территорий — их первая цель».
Дети постарше, пытаясь противостоять этой индоктринации, учатся жить двойной жизнью, замыкаются в себе — и это переживается как дополнительная травма, говорит Александра Матвийчук:
«Я говорила с одной девочкой, она не из Крыма, она из восточных областей. Она так это описывала так: ты очень быстро понимаешь, что тебе нельзя говорить вслух, что ты должен прятаться даже от друзей. И она говорит: я возвела такую себе стену, я за ней спряталась, себя настоящую за этой стеной спрятала. А потом произошло следующее: эта стена начала меня на меня давить. И я прямо физически чувствовала, что я исчезаю, что меня нет».
«Чтобы семья воссоединилась, уйдут не три дня, а годы». Как вернуть детей
Владимир Путин утверждает, что, если у ребенка остались родственники на родине, никаких помех для его возвращения не существует. «Россия не только не препятствует, но и всячески содействует их воссоединению с родственниками», — заявляет официальный представитель МИД России Мария Захарова. Люди, которые помогают украинским семьям возвращать детей, говорят, что это сложный процесс. Найти ребенка бывает ничуть не проще, чем вернуть его родным. И даже процедура передачи детей родителям может стать отдельной травмой.
«Я приведу вам пример. Семья, которая воссоединилась несколько месяцев назад. Мы нашли детей, они были в российской базе данных по усыновлению, — рассказывает Мириам Ламберт. — С помощью властей США и Украины их удалось вернуть. Но когда мать рассказала мне о том, что произошло с ней в России — эта травма невидима для всего мира. Даже если в возвращении участвуют несколько стран, в конечном итоге, дети физически находятся в России. И это означает, что родственники должны поехать в Россию, чтобы вернуть их. Когда мать туда прибыла, ее встретила, как она сама описала, красивая блондинка. И она рассказывала, как та вошла в комнату, все пили чай и ели печенье. Эта женщина была одета как принцесса, у нее на голове была диадема. Она поздоровалась и сказала, что сегодня такой важный день, потому что ваш ребенок наконец-то вернется в семью. И эта женщина выглядела как чудо, как спасительница. Потом мать вернулась в Украину, посмотрела новости. И когда мы встретились, она сказала мне: „Я поняла, что разговаривала с самой разыскиваемой в мире преступницей, Львовой-Беловой“. И нам всем необходимо осознать, какая это травма».
Мария Львова-Белова, уполномоченная по правам ребенка при российском президенте, вместе с российским президентом подозревается в совершении военных преступлений. Об этом говорится в ордерах на их арест, выданных международным уголовным судом в марте 2023 года. В основу обвинений легли, в том числе, доказательства, которые собрала команда Катерины Рашевской.
«Я прекрасно помню, как тогда, 17 марта [2023 года], в России они просто прятались, не зная, что сказать собственному населению, — говорит Рашевская. — Потому что аргументы, которые могли бы объяснить, что все легально, просто отсутствовали. И именно поэтому они запустили все эти нарративы о „плохом Западе“, о том, что некоторые украинские дети были похищены в Европе, что они не могут вернуться из Европы. Они просто пытались переложить свою ответственность на кого-то другого».
Каждый кейс о возвращении ребенка требует отдельной процедуры, рассказывает Мариам Ламберт, потому что никакого единого механизма репатриации похищенных не существует:
«Прошло уже четыре года, об этом говорит весь мир, об этом говорят политические лидеры. Но даже когда нашей организации или другой организации из Украины удается найти ребенка, мы сталкиваемся с тем, что не существует единого международного способа его вернуть. Потому что мы все не справились. Политики, гуманитарные деятели, правозащитники, журналисты — мы все не справились. Мы не смогли найти подходящий, прозрачный и поддающийся проверке механизм, который бы всем подходил».
И если формальная работа юристов может заканчиваться после возвращения детей домой, то для них самих и для их близких начинается новый этап — реабилитация. И сколько времени потребуется на нее, предсказать невозможно.
«Возвращение детей — это один маленький, но очень важный и решающий шаг, но последующая поддержка семьи имеет чрезвычайно важное значение, потому что на то, чтобы семья снова узнала друг друга, воссоединилась и реинтегрировалась в общество, уйдут не три дня, а годы», — говорит Ламберт.
Мы встретились с Мариам, Александрой и Катериной на конференции по международной безопасности. Там много говорили о перспективах прекращения огня в Украине. Те, кто занимается поиском и возвращением детей, говорят: любое соглашение, которое не учитывает их судьбу, нельзя считать мирным.
«В вопросе украинских детей любое прекращение огня или мирное соглашение, не учитывающее их интересы и положение, в частности, положение украинских детей в условиях оккупации, будет означать новые нарушения их прав, новые международные преступления, новые похищения, депортации и усиление политики милитаризации детей. И, к сожалению, с таким миром все закончится новой войной», — считает Катерина Рашевская.
