Поддержать команду Зеркала
Беларусы на войне
  1. Запретит ли Польша въезд авто на беларусских номерах? Вот что «Зеркалу» сообщили в польском Министерстве финансов
  2. «В интересах моей партии и страны». Байден снялся с президентских выборов
  3. «Собирался улететь в Баку». Подробности взрыва у ж/д станции под Минском, за который гражданин Германии был приговорен к расстрелу
  4. От запущенных случаев умирает каждый третий. В США вспышка инфекции, с которой сталкиваются и беларусы, — вот как защититься
  5. Экс-начальник Ленинского РУВД поставил вместо гудков фразу, что его слушают спецслужбы. Это оказалось правдой — вот что узнало «Зеркало»
  6. Россия заявила о захвате Ивано-Дарьевки в Донецкой области, эксперты говорят о значительных успехах армии РФ и в Нью-Йорке
  7. Председатель Верховного суда заявил, что Лукашенко помиловал 14 участников протестов, и анонсировал возможное освобождение новых
  8. «Зашел на должность с ноги». Мнение Артема Шрайбмана о новом стиле беларусской дипломатии при Рыженкове
  9. Доллар дешевеет с каждым днем: каким станет курс в конце июля? Прогноз по валютам
  10. «Приведи друга»: в России ищут новые «нестандартные» способы привлечения граждан на службу по контракту для отправки на войну в Украину
  11. Польша может остановить беларусские грузоперевозки через свою границу, если не будут выполнены три условия
  12. Лукашенко, похоже, отреагировал на новые санкции ЕС против нашей страны (причем достаточно неожиданно)


The Insider,

Полномасштабное вторжение в Украину привело к гибели по меньшей мере 500 украинских детей, еще сотни российские власти вывезли с оккупированных территорий, отправив на усыновление или в учреждения «перевоспитания». Война, которая для многих началась еще в 2014 году, неизбежно повлияла на психику десятков тысяч детей. Кто-то вздрагивает от любого шума и боится звука воздушной тревоги, кто-то, несмотря на страх, спасает любимые игрушки, обменивается шевронами и старается быть сильнее взрослых. The Insider поговорил с психологами, родителями и самими детьми о том, как их изменила война.

Фото: Reuters
Фото: Reuters

Восприятие войны: «Раньше дети мечтали о золотой рыбке, о море, а сейчас — о том, чтобы Путин умер»

Военный фотокорреспондент Георгий Иванченко с самого начала полномасштабного вторжения в Украину документирует происходящее из горячих точек. Он рассказывает об увиденном совершенно спокойно, но когда речь заходит о детях, голос меняется: «Думаю, из этой войны они выйдут либо дезориентированными и психически истощенными, либо очень сильными».

«В Бахмуте я часто просил детей нарисовать на листочке их будущий дом. И один мальчик, Стас, нарисовал многоэтажный дом с округлыми волнистыми окнами. Я спросил у него, что это значит, а он просто сказал, что это разбитые окна. Еще на его рисунке была странная труба — оказалось, что это буржуйка топится».

Во время нашего разговора с Георгием Иванченко слышен вой воздушной тревоги, но он продолжает говорить как ни в чем ни бывало, методично сворачивая самокрутку.

«В Изюме дети рассказывали, что взбирались на холм и смотрели, как обстреливают город, словно на экране телевизора. Мы в детстве собирали карточки Человека-паука и наклейки, а тут дети наблюдают за обстрелами, подбирают разбросанные шевроны, обмениваются ими и строят свои „блокпосты“. Один такой я проезжал в десяти километрах от Соледара. Там стояли дети с деревянными автоматами, палками и флагами. Это были брат с сестрой. Оказалось, что они выходят туда каждое утро с листочками, на которых нарисован флаг Украины. Внутри — молитвы и стихи, написанные рукой их матери. Они отдают их воинам, которые возле них останавливаются. Один из таких листочков есть и у меня. Когда я первый раз открыл его и прочитал, то расплакался».

Мальчик Давид (тот, что в защитных очках) меняет военные шевроны на их с ребятами «блокпосте» Фото: Георгий Иванченко, The Insider
Мальчик Давид (тот, что в защитных очках) меняет военные шевроны на их с ребятами «блокпосте» Фото: Георгий Иванченко, The Insider

Семейный психолог Евгения Савченко объясняет, что арт-терапия помогает справиться с переживанием:

«Дети через рисунки передают свои страхи. Мы всегда стараемся уделять время для этого — даже придумываем собственные ритуалы, например, дети верят, что, если они сожгут рисунок, то бояться будет уже больше нечего».

И хотя, перерождаясь в яркую картинку, страх уходит, а воспоминание об увиденном становится менее реальным, происходящее вокруг не начинает казаться ребенку чем-то фантастическим — дети, даже маленькие, умеют отличать сказку от действительности.

По мнению Савченко, дети хоть и понимают что происходит, не могут самостоятельно осмыслить почему, и тут главное — не взращивать в ребенке агрессию, которую дети часто перенимают у взрослых, копируя их поведение и мысли:

«Дети абсолютно точно понимают, что идет война. Понимают, что, когда звучит тревога, нужно бежать в подвал. Но чего дети не понимают — это того, почему после спокойной и мирной жизни на нас кто-то напал и почему этот кто-то — Россия. Я часто провожу занятие под названием „Твои мечты“, чтобы ребенок понимал, что происходящее вокруг — временно и мир не настолько опасен, каким он видит его сейчас. Раньше дети мечтали о золотой рыбке, о море, а сейчас мечтают о том, чтобы Путин умер. Тут главное — понимать, что такие мысли они берут не с потолка, а приносят из дома. Моему сыну шесть лет, и он как-то попросил купить ему оружие. На мой вопрос „зачем оно тебе“ он просто ответил, что хочет застрелить Путина».

Украинско-польский проект «Мама, я не хочу войны». Из каталога детских рисунков о войне в Украине. Фото с сайта The Insider
Украинско-польский проект «Мама, я не хочу войны». Из каталога детских рисунков о войне в Украине. Фото с сайта The Insider

«Старшая дочь изучала тактическую медицину и провела операцию сыну, которого ранило, — скорая к нам не приехала бы». Исповедь многодетной матери из Рубежного

Многодетная мать Ирина из города Рубежное Луганской области рассказывает, что все ее дети — и младшие, и старшие по-своему переживают увиденное, но воспоминания о том, что они перенесли за месяц обстрелов, надолго отложились в каждом и время от времени дают о себе знать:

«В 2014-м было страшно и непонятно, а в 2022-м мы уже все знали и понимали. Поэтому когда те же самые взрывы раздались 24 числа, первой фразой мужа было: «Снова». Дети, уже пережившие одну войну, прибежали испуганные.

8 марта начались обстрелы — сначала северной части города, потом наших районов. Мы оказались в 50 метрах от линии разграничения — в так называемой серой зоне. Линия фронта проходила практически возле нас. Как только был установлен украинский блокпост, Россия начала массовые обстрелы. Бывало, что за день наш район переходил из рук в руки по 5−6 раз.

Дети Ирины в Ивано-Франковской области в эвакуации. Фото с сайта The Insider
Дети Ирины в Ивано-Франковской области в эвакуации. Фото с сайта The Insider

Поначалу мы предполагали, что все закончится так же быстро, как в 2014-м: нас быстро захватят и так же быстро освободят, поэтому мы посчитали запасы продуктов и воды и прикинули, сколько сможем продержаться. Мы решили переждать, пока наши вернутся назад. А потом на нас начали падать снаряды. Их становилось все больше и больше. Дети уже на слух могли определить, какой летит снаряд, сколько «Градов» пролетает — 12 или 20, какая бомба сброшена — простая или вакуумная. Они все определяли по звуку.

Дети на слух могли определить, сколько «Градов» пролетает — 12 или 20, какая бомба сброшена — простая или вакуумная.

Мы почти не выходили из подвала — только когда случались небольшие перерывы на перезарядку оружия, и можно было сбегать в туалет или немного постоять на улице — согреться.

Однажды так к нам во двор залетела фугасная мина и не разорвалась — упала напротив уличного туалета. И нам пришлось ходить в туалет к соседям, потому что мы очень боялись, что она может сдетонировать в любой момент.

У меня 10 детей, и все они при обстрелах спускались в подвал в течение 15 секунд, старшие быстренько опускали малышей. Они ко всему постепенно приспособились, хотя к тому, что над твоей головой постоянно что-то летает, приспособиться сложно. Детей очень пугали всплески звуков — такой резкий гром, когда кажется, что что-то на тебя обрушится. Пугали самолеты, которые низко летали. Мы были под обстрелами месяц.

19 марта ранило Мишу — 12-летнего сына. Ночью залетел снаряд: он разбил окно, пролетел через комнату, разбил межкомнатные двери, еще комнату пролетел и врезался Мише в плечо, которое выглядывало из-под одеяла. Поскольку на нем было много одежды и плотное одеяло, то его не сильно зацепило. Рана была большая, но не глубокая, и мы смогли обойтись своими силами, сами сделали операцию — старшая дочь изучала тактическую медицину и могла проводить мини-операции, да и других вариантов не было — скорая бы к нам не приехала.

После этого ранения мы решили выезжать, обстрелы все еще не прекращались. Нам нужно было дойти до пункта эвакуации, который был в восьми километрах от нашего дома и половину пути нужно было пройти под обстрелами. Вывезти нас — 14 человек никто не мог да и не стал бы в таком районе. Нам помогло только чудо — в какой-то момент мне позвонил человек, представившийся военным капелланом, и сказал, что недавно вывозил людей с нашего района, и может приехать за нами. И он приехал — мы с детьми эвакуировались, а муж с моим отцом решили остаться и охранять дом. Никто же не думал, что это все затянется так надолго.

Буквально спустя 4 дня мы узнали, что наш дом расстреляли, и муж погиб — снаряды ложились один за другим, в крышу дома запустили больше 15-ти. Мне хочется вернуться туда, когда это станет возможно, — может быть, мне повезет, и я смогу хоть что-то найти, что можно похоронить.

Дети очень тяжело переживают это. Старшие держат все в себе, а младший — Ярик, постоянно говорит о папе. Мы не сказали ему, что он погиб, мы сказали, что папа — теперь звездочка на небе, и там нас охраняет. Сказали, что он стал нашим ангелом. И он болезненно воспринимает это — все время придумывает какие-то моменты с ним, сочиняет сказки. Однажды говорит мне: «Мама, давай попросим у Боженьки, чтобы он вернул нам папу с неба на землю».

Иногда он говорит: «Папа на небе, он спрятался от плохих дядек, подождет, пока они уйдут, а потом к нам вернется».

ПТСР: «После эвакуации она боялась любых громких звуков, даже хлопанья двери машины»

Даже оказавшись в безопасности, дети продолжают страдать — их психика старается усиленно переживать последствия обстрелов, бомбежек, смерти, и хотя дети зачастую справляются с этим легче, чем взрослые, для многих это становится тяжелым ударом, рассказывает Евгения Савченко:

«В Херсоне я работала с шестилетней девочкой, которая стала свидетелем сильного обстрела на Антоновском мосту — она ехала с семьей в колонне во время эвакуации. Слава богу, никто из семьи девочки не пострадал, но теперь у нее сильная боязнь громких звуков — она падает на пол, закрывает голову руками, трясется и плачет».

Дети самой Евгении попали под обстрел при попытке выезда из Херсона, и в новом городе они еще некоторое время боялись даже выходить на улицу:

«Младший не отпускал меня ни на секунду и очень боялся, когда слышал лай собак, — в Херсоне перед прилетом всегда начинали лаять собаки».

Жительница Херсона Людмила подтверждает, даже после того как они перебрались в безопасное место, панические реакции у детей не прекратились:

«Когда нас освободили, начались обстрелы — прилетело прямо в дорогу возле нашего дома. Ребенок стоял на диване, увидел, как что-то летит, и вскрикнул. Муж сразу закричал: «Все в коридор!» — и мы услышали, как посыпались окна в нашем доме. Мы провели всю ночь в коридоре, но даже когда все стихло, дети боялись идти в кровать и спать одни, все время плакали, что очень страшно.

Даже когда мы переехали из Херсона в Западную Украину, страху детей не проходил. Мы как-то поехали в город, и началась (воздушная — The Insider) тревога — у старшего ребенка сразу появилась паника, он начал кричать: «Сейчас нас начнут бомбить! Cкорее в убежище!»».

Боятся громких звуков не только маленькие дети, но и подростки. 17-летний Саша Стукало из Лисичанска рассказывает, что после того, как в марте 2022 года во дворе дома упала ракета, он стал панически бояться звука воздушной тревоги, хотя войну он застал еще в 2014-м:

«Для меня война началась еще в 2014-м, мне тогда было девять. Был обычный день, и вдруг мы услышали очень громкий звук — к городу летели истребители. Мы очень испугались и побежали в подвал — начались обстрелы. Я помню, как я выхожу из подъезда и стою — жду сестру, пока она соберет вещи. И вдруг вижу, как пролетает истребитель, сбрасывает ракету, и эта ракета попадает в соседний дом.

А потом мы сидели в подвале около двух недель, пока нас не эвакуировали в соседний Северодонецк. Мы пробыли там около месяца, а потом, когда узнали, что Лисичанск освободили, мы вернулись обратно. После, когда мои родители умерли, я оттуда уехал. (Мать Саши умерла в 2014-м году от инсульта, а отец скончался в 2017-м — The Insider).

Я подозревал, что война вернется. Больше всего меня напугало, когда я узнал, что российская армия продвигает свою технику к границам Украины.

Перед войной я жил в реабилитационном центре, откуда меня хотели перевести в интернат. Для этого нужно было пройти медкомиссию — там у меня выявили коронавирус и положили в больницу, там я и застал начало войны. На меня сразу нахлынули воспоминая из 2014-го — до дрожи, я так сильно испугался.

В больнице я провел около двух недель, а потом меня отправили в дом семейного типа. Когда мы с другими детьми шли к дому по тропинке, над нами полетели ракеты. Четыре штуки упали прямо возле нас. Мы бросились на землю и все остались живы, слава Богу. А потом случилось то, что больше всего повлияло на мою психику.

Мы легли спать — вместе со мной было много маленьких детей, было очень тихо и очень темно, и вдруг внезапно раздался свист — и во двор залетает ракета. Это было очень громко. Когда мы вышли на улицу, увидели, что во дворе убило собаку. После этого случая у меня началась боязнь воздушной тревоги.

Если сначала мы прятались от обстрелов в коридоре, то после этой ракеты переселились в подвал, и уже там жили месяц, никуда не выходя. По нашему району били круглосуточно, и мы смогли выжить только благодаря гуманитарной помощи и волонтерам из других приютов, которые привозили нам еду и одежду.

В подвале мы развлекали себя, как могли: кто-то играл, кто-то читал, кто чем занимался. Когда у нас периодически включался свет, мы могли зарядить телефоны, но потом электростанцию разбомбили, и света уже не было долго.

После месяца жизни в подвале нас эвакуировали во Львов, но даже там были обстрелы. Однажды прилетело в склад за нашим приютом. Но я постепенно к этому привык, и было больше страшно за маленьких детей. Я пытался как-то успокаивать их и от этого меньше переживал за себя.

Но несмотря на привычку, страх все равно остается с тобой — пугаешься от одного звука. От того, что просто звучит сирена. Говорят, что часто стреляют по по общагам, а я сейчас учусь и живу в общежитии. К тому же мучают кошмары, но мне помогает музыка — я пишу песни, и это меня успокаивает.

Всем хочется мирного неба над головой и спать спокойно, а война не дает нам этого сделать. Пока я во Львове, я жду только одного — освобождения моего города, который на данный момент находится в оккупации. Если его освободят, я смогу вернуться домой.

Нас недавно бомбили тут, и вся Левандовка была в дыму. Выходишь и понимаешь, что ты спал спокойно, а другим не удалось поспать, а кто-то уже никогда не проснется.

Смотришь на дым и думаешь: «Слава богу, что я не был там». И соболезнуешь тем, кто был».

Эта реакция типична для ПТСР — после прилетов люди любого возраста еще долго пугаются громких звуков и шума. Но некоторые дети, несмотря на страх, стараются защитить любимые игрушки. Вот что рассказывает жительница Херсона, Дарья:

«Мою крестницу очень пугали взрывы. Когда она их слышала, то хватала игрушки и бежала с ними в коридор. Там у нее была организована кровать из подушек, она полностью накрывалась одеялом и пыталась скрыть под ним всех своих зайчат и мишек. А в первые недели после выезда она очень боялась любых громких звуков — хлопанья дверей или сигнала машины. Мы надеемся, что она подрастет и постепенно забудет об этом».

Эвакуация тоже может стать причиной психологической травмы у ребенка, утверждают специалисты. Мысль о том, что ты можешь больше никогда не увидеть свой дом, воспринимается детьми очень тяжело, отмечает психолог Евгения Савченко:

«Мой сын, например, до сих пор не разговаривает со своими бабушками, которые остались в Херсоне. Одна из них до сих пор под оккупацией, другая — нет, но звонить ни той, ни другой он не хочет. Я поняла, что ему очень тяжело даются эти воспоминания, он их боится. И я сказала, что не буду настаивать — пусть поговорит, когда захочется, и будет легче».

Помочь ребенку пережить стресс от расставания с домом может помочь любимая игрушка или домашний питомец, отмечает детский психолог Валентина Чайка:

«Дети очень болезненно переживают разлуку при эвакуации, особенно если это касается их друзей или домашних питомцев. Они могут общаться с друзьями онлайн, но этого недостаточно. Когда рядом есть друг или домашнее животное, ребенок всегда может поиграть и отвлечься, а ситуация, в которой дети этого лишены, вызывает агрессию и гнев».

Журналист Иванченко рассказывает об одном случае, запомнившемся ему из его поездок:

«Мы были в Шаровке. Там я познакомился с девочкой Аней. Она готовилась к эвакуации, ее должны были забрать на следующий день. Она стояла возле дома, сжимая в руках свою куклу. Рассказала, что куклу зовут Ангелина. А когда мы уже собрались уходить спустя пятнадцать минут, неожиданно сунула руку в карман и достала оттуда живого хомяка: «Вот, мой хомяк, его зовут Злодей». Я аж дар речи потерял».

Девочка Аня с куклой Ангелиной, готовится к эвакуации в Харьков Фото: Георгий Иванченко, The Insider
Девочка Аня с куклой Ангелиной, готовится к эвакуации в Харьков Фото: Георгий Иванченко, The Insider

Как помочь: «Сначала маску на себя, потом — на ребенка»

Несмотря на шок и стресс, дети реже, чем взрослые, получают глубокую психологическую травму от увиденного, их психика более стабильная, отмечает психолог Валентина Чайка, добавляя, что для проявления травмы нужно время:

«Психика у детей более защищена и устойчива. Такого сильного ПТСР, как, например, у военных, у детей практически не наблюдается. Травмы у них могут выражаться только спустя время и маленькими вспышками. Когда ребенок начинает чувствовать себя неспокойно, главное — оставаться рядом, отвлекать его и давать чувство безопасности. Если взрослые будут отталкивать ребенка, когда он нуждается в поддержке и объяснении происходящего, то он закроется. У меня была одна девочка, она потеряла дедушку, бабушку и маму. Но, знаете, дети быстро адаптируются к ситуации и уже через несколько месяцев могут вернуться к нормальной жизни. Конечно, осадок у них останется навсегда, боль от таких потерь никуда не денется, но пережить эти травмы в детстве намного легче, нежели во взрослом возрасте».

Как отмечает психолог Евгения Савченко, процесс выздоровления напрямую зависит от действий родителей, которые не должны забывать о собственном психологическом благополучии:

«Если рядом с детками находится нестабильный взрослый, то никакие встречи с психологом им не помогут. Бывает, что ребенок проработал свои страхи во время терапии, а потом пришел домой, где взрослые все еще находятся в стрессе, и процесс начинается по-новой. Поэтому главное — стабилизировать взрослого, чтобы он смог помочь своему ребенку.

Иногда ко мне приходят мамы, которые не могут понять, почему ребенок стал вести себя не очень адекватно. Я всегда у них спрашиваю, все ли нормально у них самих. Обычно после этого они начинают плакать, их прорывает на разговор. И я объясняю, что если они сами не в порядке, то чего они ждут от детей? Это как в самолете: сначала маску надевает родитель и только потом помогает ребенку.

Помимо сильной агрессии, у детей часто случаются откаты, Кто-то, особенно маленькие, забывают, как ходить на горшок. Кто-то, кто раньше бегло и много разговаривал, начинает общаться коротко и совсем мало. Самое ужасное в этом, что родители не понимают, что в таких случаях нужно обращаться за помощью. Многие просто не верят в психотерапию, от этого страдают дети».

По словам психолога Валентины Чайки, показывать свои искренние эмоции при детях — правильное решение в условиях войны. Это порождает эмпатию и вызывает сопереживание, которое необходимо в таких обстоятельствах:

«Не нужно скрывать свои эмоции, потому что в таком случае как мы можем требовать от детей искренности? Скорее, нужно показать ребенку, что все эмоции и состояния — нормальны. Если маме страшно, то маме страшно, если мама плачет, то мама плачет, и в этом нет ничего дурного. Когда вы помогаете ребенку пережить его эмоции, он начинает учиться эмпатии — это очень нужный навык. Ребенку тоже захочется помочь, если он увидит, что его родителям или близким плохо, поэтому очень важно показывать детям, что такое быть сопереживающим».

Однако важно, чтобы и сами дети были услышаны своими близкими, продолжает Чайка:

«Самое страшное для детей на войне — не быть услышанными. В состоянии сильного потрясения ребенок не сможет явно сказать, что ему нужно. Он может начать плакать, орать или говорить, чтобы его оставили в покое. На эмоциях может сказать все что угодно не только ребенок, но и взрослый, поэтому важно оставаться спокойным. Если ребенок пережил событие с участием их близких, например, увидел смерть собственными глазами, обязательно надо дать ребенку выплеснуть эмоции, а потом отвести к специалисту. Тут главное — не упустить время: пережитое может глубоко войти в организм ребенка, и это будет иметь трагические последствия. Есть очень много техник и упражнений, которые под наблюдением специалиста дают возможность не забыть, а просто прожить это, чтобы внутри не скапливалась негативная энергия».

Для помощи ребенку можно использовать и разные тактильные упражнения, добавляет Чайка:

«Я бы посоветовала давать ребенку порисовать, полепить или сделать что-то руками. Это может быть и лепка, и аппликации, и какие-нибудь разноцветные наклейки или пальчиковые игры. Можно также на стекле песком рисовать, детей это очень успокаивает. Нужно не забывать и про тактильные упражнения — объятия или массаж. Если есть возможность и на улице теплая погода, то можно полежать с ребенком на земле. Природа всегда действует как медитация. Можно научить ребенка дыхательным упражнениям, которые он потом будет использовать для успокоения. При этом необязательно каждую секунду дня находится рядом и делать все вместе — просто занимайтесь своими делами неподалеку, чтобы ребенок мог видеть ваши эмоции. Всегда нужно показывать заинтересованность в том, что делают ваши дети, это их очень успокаивает и поднимает настроение, помогая справиться с тревогой».

Психолог Евгения Савченко также советует меньше ругать детей за неадекватное поведение:

«Дети никогда не орут просто так, они не пытаются издеваться, вероятно, их что-то беспокоит. В таком случае нужно помочь своему ребенку, а не отталкивать еще больше. Эффективно правило трех минут, когда родитель должен уделить своему ребенку полноценное внимание каждый день хотя бы на три минуты — обнять, поцеловать, поиграть. Несмотря на войну, важно интересоваться, как прошел день, задавать вопросы — сейчас у детей страшный дефицит внимания, родители в стрессе и не успевают реагировать еще и на детей так много, как раньше».

Впрочем, нередко после пережитого дети оказываются сильнее взрослых и стараются сами оказать им моральную поддержку, если видят, что их близкие в этом нуждаются. Именно это очень поразило чешского журналиста Войтеха Богача, когда он был в Украине:

«В Макарове я встретил одну женщину в подвале, с ней были дочка и сын. Она рассказывала их историю и плакала: у них сгорел дом, а ее дочь, лет двенадцати, обнимала ее, а потом начала говорить за свою мать, когда та больше не смогла продолжать из-за плача. Девочка начала рассказывать про дедушку и бабушку, которые до сих пор лежат под завалами, и сама расплакалась. И тут же рассказ подхватил ее брат — сам младше сестры на несколько лет, а уже понимал, что они остались без дома. В какой-то момент я понял, насколько это все травматично для детей, но при этом они полностью осознавали, что им нужно быть сильными, что они не должны плакать».