Поддержать команду Зеркала
Белорусы на войне
  1. В Беларуси заведения закрывают после доносов пропагандистов. Рассказываем, как сложились судьбы доносчиков и их жертв в СССР
  2. Почему Россия потеряла так много самолетов на крымском аэродроме в Саках? Разбираемся (спойлер: дело не только в украинском оружии)
  3. «Авария — «это только вопрос времени». Совбез ООН провел экстренное заседание в связи с обстрелами Запорожской АЭС
  4. Война в Украине глазами российского солдата: бардак, бездарное командование и нежелание убивать
  5. Лукашенко поручил наказать литовцев за «отжим» доли в порту Клайпеды
  6. Головченко: Вся собственность недружественных государств в Беларуси известна, она подсчитана
  7. Залечь на дно в Мексике, штурмовать границу и попасть в «обезьянник» в США. Невероятная история бегства отчаянной белоруски
  8. Произошло возгорание. В Минобороны Беларуси прокомментировали «хлопки» на аэродроме «Зябровка»
  9. В Беларуси с 9 августа 2020 года возбудили 11 тысяч «протестных» уголовных дел
  10. Белорусские грибы-убийцы. Рассказываем о пяти самых опасных, которые стоит обходить стороной
  11. Исчез (скорее всего, убит), понижен в звании, умер. Как сложилась судьба силовиков, бросивших вызов Лукашенко
  12. «На меня донесли, когда мне было 10 лет». Большое интервью с одним из лучших шахматистов мира, который вырос в Минске
  13. Лукашенко предложили поднять цены на молочку, он запретил
  14. «Обращение к Мартиросяну — это как говорить со стеной с буквой Z». Экс-резидент Comedy Club Таир Мамедов о войне, Беларуси и США
  15. Проблемы РФ с экспортом оружия и добровольческий батальон в Орловской области. Главное из сводок штабов на 169-й день войны
  16. Сто шестьдесят девятый день войны в Украине. Рассказываем, что происходит
  17. Сгоревший двигатель, учения, карма. Как объясняют взрывы на зябровском аэродроме в Беларуси и Украине (и что там могло произойти)
  18. Сто семидесятый день войны в Украине. Рассказываем, что происходит
  19. Попытки скрыть военные преступления в Буче и «огромные потери» ВСУ. Главное из сводок штабов на 170-й день войны
  20. Зеленский предлагает высылать всех россиян на родину. Похожее уже происходило во время Второй мировой — в лагеря попадали даже евреи
  21. На суде по делу о «захвате власти» дал показания Роман Протасевич
  22. «Давайте не строить иллюзий о митингах — это невозможно». Поговорили с Павлом Латушко о созданном Объединенном кабинете
  23. «Кабинет делает ставку на силовое противостояние». Артем Шрайбман отвечает на вопросы читателей «Зеркала»


«Завтра выезжаю на боевую, созвониться не получится — не будет связи», — с этого сообщения начались наши попытки поговорить с Анастасией Махомет (позывной — Север), парамедиком батальона Калиновского. Девушке 30 лет, она закончила лечебный факультет БГМУ. После протестов 2020 года она стала во главе независимого профсоюза своего университета, а через год уехала из страны в Киев. В феврале этого года решила, что не может оставаться в стороне от войны. Прямо с линии боевых действий Анастасия поговорила с «Зеркалом» о жизни на войне, боли от потери пациентов и тоске по такому шумному, но своему Минску.

Фото предоставлено собеседницей
Анастасия Махомет. Фото предоставлено собеседницей

«До сих пор не знаю, правильно ли поступила, что уехала»

— В Беларуси вы возглавляли «Вольный профсоюз БГМУ», а осенью 2021-го уехали в Киев. Насколько знаю, хотелось оставаться до последнего. Почему все же решили уехать?

— Я не была инициатором создания профсоюза, но по воле обстоятельств делала очень много работы и, в конце-концов, стала человеком, который светил лицом. Я подавала заявления и даже судилась с университетом. Понимала, что рискую, но хотела оставаться до последнего. Учитывая, что некоторые мои знакомые сидят, мне было совестно уйти и ничего не сделать.

Но в ноябре 2021-го был ряд угрожающих звоночков, и я уехала по настоянию своих товарищей. До сих пор не знаю, правильно ли поступила, задержали бы меня или нет. Уезжала через Москву (на всякий случай). Потом поехала в Киев, потому что там у меня живет очень хорошая подруга, практически сестра. Она родилась в Донецке, и для нее вся эта война не просто звук.

— Насколько тяжело вам далась эмиграция?

— Сам факт отъезда для меня был очень тяжелым, я сильно переживала, не хотела ехать. Мне понадобилось, наверное, трое суток споров с самой собой, чтобы действительно сказать: да, я уезжаю. И, наверное, больше месяца, чтобы немножко отойти.

Я написала книгу о протестах в Беларуси. И когда закончила этот текст, мне стало легче. Благодаря этому меня немножко отпустило. Но это незаконченная история: в Беларуси все еще будет продолжаться, и до финала далеко.

«28 февраля я пошла в военкомат и сказала, что готова оказывать помощь»

— Верили, что начнется война, или казалось, что такого не может быть?

— Я знала, что война началась не в 2022 году, и рассматривала вариант поехать медиком в зону АТО до начала очередной активной фазы. Но я не предполагала, что 24 февраля все будет так плохо. Накануне, 22 числа, говорила подруге, что это безумие и никто не будет бомбить Киев, в XXI веке это слишком. Но это произошло.

24 февраля мы проснулись рано утром от первых взрывов, вышли на балкон и просто молча смотрели друг на друга, понимая, что безумие, которое считалось невозможным, настало. Оно здесь и сейчас.

Фото предоставлено собеседницей
Фото предоставлено собеседницей

— Когда и как вы решили присоединиться к полку?

— Прийти в полк Калиновского для меня не было особенным решением. 28 февраля, как только закончился первый большой комендантский час, я пошла в военкомат и сказала, что готова оказывать какую-то помощь. И в тот же день я стала медиком в теробороне в пригороде Киева, где обучала ребят. Оттуда еще в самом начале марта военкомат вызвал меня уже в ВСУ как медика. И тогда, еще до полка Калиновского, у меня случился первый боевой выезд. На нем не пришлось работать, почти сутки я провела в своего рода засаде.

А позже военкомат сообщил, что они не могут меня оформить, потому что я иностранка. Тогда я вышла на еще батальон Калиновского (теперь полк. — Прим. ред.). Оказалось, им нужен медик. К тому же, как раз был сезон простуд и многие бойцы болели. С тех пор и осталась там.

— Была ли какая-то подготовка перед тем, как ехать в зону боевых действий?

— Конечно, была. Я ездила на полигон, училась стрелять, бросать гранаты и так далее. Было несколько занятий по тактике. До мая занималась гражданской медициной в Киеве и учила ребят первой помощи, а мой первый выезд на боевую стал спонтанным стечением обстоятельств. Очень этому благодарна, потому что теперь я в составе самых лучших людей на свете. И сейчас работаю в очень крутом коллективе (Анастасия служит в батальоне «Волат». — Прим. ред.).

«Мы вывозили его под обстрелом, но в тот момент я не замечала ничего»

— В чем заключается ваша задача сейчас?

— Я работаю медиком на эвакуации — это самая гадкая работа. Лучше, конечно, чтобы ее не было. Моя задача — быть там, откуда бойцов удобно и логично эвакуировать, иногда рядом с ними, а иногда в пяти километрах. И в случае чего нужно вывезти наших раненых, довести их до больницы, оказать максимальную помощь. В дальнейшем я стараюсь отслеживать их судьбу, говорить с врачами, выяснять, что им нужно. Иногда рулишь переводами, чтобы люди попали в больничку получше, находишь специалистов. В этом вся суть моей работы.

Надеюсь, ее будет как можно меньше. Очень тяжело и непросто понимать, что ребята, которые для тебя практически родные, получают ранения. Иногда очень тяжелые, очень страшные. А ты реально пытаешься спасать им жизнь.

— Сколько уже было таких выездов?

— С мая было три выезда, обычно они длятся около двух недель. Я не могу подробно говорить о ранениях других людей, потому что это их личное пространство. Но раны разные, и есть очень тяжелые, которые, возможно, испортят здоровье людей до конца жизни.

Фото предоставлено собеседницей
Фото предоставлено собеседницей

— Что из происходящего во время первого выезда помните до сих пор?

— В первый мой выезд именно в составе Калиновскога погиб Павел Волат. Это единственный из погибших белорусов, которого я знала лично. Хотя мне уже начинает казаться, что Литвина или Террора я тоже знала, потому что ребята о них очень много говорят. Это такая часть коллектива, которой нет, но она все равно есть, потому что про них никогда не забывают.

Самым ярким воспоминанием с того выезда было утро, когда в пять часов по моей позиции был обстрел, а в шесть меня по рации внезапно вызвал Волат, чтобы узнать, все ли у меня в порядке. А я переполошилась, думала, со мной связываются, чтобы вызвать на эвакуацию. То есть ты подпрыгиваешь в спальнике, хватаешь рацию, а у тебя просто спрашивают, все ли в порядке. И думаешь: да господи боже мой, иди поспи вообще! Этот эпизод очень запомнился: они за тебя переживают, а ты — за них, и это все происходит одновременно. К счастью, тогда все обошлось.

— А как вы проводите время между выездами?

— Я просто пытаюсь выспаться и отдохнуть. Недавно, когда приезжала, провела несколько дней с подругой и просто занималась всякими скучными делами. Вроде забраться на черешню и набрать ягод, пойти скушать мороженое в парке. Какие-то очень простые и бытовые вещи, которые немножко возвращают тебя в нормальную жизнь. Потому что ты уже привыкаешь спать в спальнике вместо кровати, ночевать в подвалах. И в целом часто даже не понимаешь, что ты уже не в порядке. Но это все не страшно, когда у тебя очень крутой коллектив.

— Вам было сложно привыкнуть к травмам и смертям товарищей?

— Когда я шла медиком в батальон, понимала, что у меня будут двухсотые (погибшие. — Прим. ред.), что кто-то всегда может погибнуть, что я не всегда смогу с этим что-то сделать. Но не была готова к тому, что моим двухсотым будет Павел Волат.

Он был одним из немногих, кто был по-настоящему готов к собственной гибели. Когда я его увидела, он был без сознания, в крайне тяжелом состоянии. Мне как врачу было очень тяжело принимать решения: с точки зрения тактической медицины его надо было признать «черным» — это те пациенты, помощь которым уже не оказывается. Но учитывая, что это был именно Волат, мы попытались сделать все, что могли.

Мы вывозили его под обстрелом, хотя о том, что там стреляли, я узнала потом от ребят — в тот момент не замечала ничего. И мы смогли довести его до больницы со слабым, но все-таки пульсом. К сожалению, он умер уже на операционном столе — травмы были несовместимы с жизнью. Как сказал мне еще один человек, который был на задании с Волатом — видимо, это был «его» день. Слишком много обстоятельств сложилось именно так. К сожалению для нас всех.

Фото предоставлено собеседницей
Фото предоставлено собеседницей

Потому что он был не просто боевой командир 1-й роты, не просто человек, который стоял в начале полка. Он действительно очень многому учил. Это все было в мелочах: он говорил, как лучше делать, мог вставить очень коротенький, но очень важный комментарий. Учил приспосабливаться. Терять командиров крайне тяжело, потому что это не просто бойцы, с которыми ты дружишь. Это люди, которые являются «головой» того, что происходит, и естественно, это очень усложняет жизнь и дезморалит.

Подымался вопрос, почему батальоны называются именами погибших, мол, это не очень хорошо. Но для нас имя Волат — это знамя, настоящий символизм, когда мы воюем вместо него. И действительно, пока воюем мы, воюет он сам, и это может продолжаться вечно. Это такое бессмертие, которое мы хотим ему дать.

«Хочу ли я вернуться домой? Точно хочу»

—  Что для вас самое страшное на войне?

— Что гибнут люди. Очень хорошие люди. Когда ты их знаешь, действительно очень тяжело понимать, что человек погиб. Особенно если это была целая череда роковых случайностей, и было просто невозможно оказать помощь. Как это было с Волатом. Принять это крайне сложно, потому что это значит осознать собственную беспомощность.

Парамедики получали травмы, оказывая медицинскую помощь. Это действительно было, и я надеюсь, что все эти люди скоро смогут вернуться в строй. Но лично мне страшнее думать, что не вернется кто-то другой. Мертвой быть не страшно. А если пострадаешь, уже потом и подумаешь как с этим жить.

— Вы строите планы на будущее, думаете, что будет после войны?

— Я перестала строить планы еще в Беларуси. Когда понимаешь, что в любой день тебя могут задержать, ты перестаешь планировать. Максимум на день-два, не дальше. Сейчас та же история: я не думаю, что будет дальше. По одной простой причине: мне важно здесь и сейчас. И максимум, о чем я тут думаю, касается ближайшей перспективы: что собрать, чтобы на задаче было все необходимое, как оборудовать машину, чтобы в ней было удобно работать.

Фото предоставлено собеседницей
Фото предоставлено собеседницей

— Как вы думаете, когда и как может закончится война? Будет все это развиваться и перейдет ли в еще больший конфликт?

— Думать о том, как будут развиваться события, мне сложно, хотя кажется, что все и правда закончится мировой войной, а не просто конфликтом России и Украины. И мне кажется, Беларусь реально будет втянута в эту войну. И для нашей страны все реально плохо кончится.

— Если немного пофантазировать, когда все наконец закончится, хотите вернуться в Беларусь?

— Хочу ли я вернуться домой? Точно хочу, потому что очень скучаю. Я всегда говорила, что не люблю Минск, потому что это большой и шумный город, а я предпочитаю что-то поменьше. Но когда поняла, что не могу туда вернуться — господи, это же мой любимый большой шумный Минск. Вы что, издеваетесь? Я хочу туда, хочу ходить и ворчать, что там слишком шумно, много людей, что в метро можно задохнуться, как селедка в банке.

Есть другие города, которые я очень люблю — Могилев, Гомель, Брест, Ивацевичи, где я родилась. Мне хочется их увидеть. Я еще много где в Беларуси не была, и это нужно исправить. Когда-нибудь потом.