Поддержать команду Зеркала
Белорусы на войне
  1. В разных городах Беларуси заметили северное сияние
  2. «Вплоть до увольнения». Госслужащим разослали инструкцию, как себя вести
  3. Российская авиация из-за потерь снизила активность на востоке. Новое направление, где атак больше, чем у Авдеевки. Главное из сводок
  4. Изучили, сколько намерены потратить на питание на Окрестина в 2024 году, и сделали неутешительные выводы (один касается репрессий)
  5. Глава католической церкви в Беларуси отменил Великий пост на один день. Рассказываем почему
  6. За полмесяца боев Россия потеряла уже 15 самолетов, но это ее не смущает. Объясняем почему
  7. Лукашенко подписал указ «о переводе госорганов и организаций на работу в условиях военного времени»
  8. Британская разведка назвала среднесуточное количество российских потерь в Украине. Результат ужасающий для Кремля
  9. «Из уха текла кровь, он начал расстегивать ширинку у моего лица — его забавляла ситуация». Белоруски — о том, как пострадали от насилия
  10. «Стыдно шляться с тряпкой Лукашенко». Кто в Литве выступает против мигрантов из Беларуси, а кто их поддерживает
  11. Крутой разворот белорусского рубля: итоги рынка валют и прогноз по курсам на неделю
  12. В Москве третий день несут цветы к могиле Навального — у кладбища все воскресенье стояла очередь
  13. «Потратить на похороны не можем». Донатившим на лечение изнасилованной белоруски возвращают деньги, близким пришлось открыть новый сбор
  14. Лукашенко предложил посмотреть на режим работы детских садов и подстроиться под родителей


«Завтра выезжаю на боевую, созвониться не получится — не будет связи», — с этого сообщения начались наши попытки поговорить с Анастасией Махомет (позывной — Север), парамедиком батальона Калиновского. Девушке 30 лет, она закончила лечебный факультет БГМУ. После протестов 2020 года она стала во главе независимого профсоюза своего университета, а через год уехала из страны в Киев. В феврале этого года решила, что не может оставаться в стороне от войны. Прямо с линии боевых действий Анастасия поговорила с «Зеркалом» о жизни на войне, боли от потери пациентов и тоске по такому шумному, но своему Минску.

Фото предоставлено собеседницей
Анастасия Махомет. Фото предоставлено собеседницей

«До сих пор не знаю, правильно ли поступила, что уехала»

— В Беларуси вы возглавляли «Вольный профсоюз БГМУ», а осенью 2021-го уехали в Киев. Насколько знаю, хотелось оставаться до последнего. Почему все же решили уехать?

— Я не была инициатором создания профсоюза, но по воле обстоятельств делала очень много работы и, в конце-концов, стала человеком, который светил лицом. Я подавала заявления и даже судилась с университетом. Понимала, что рискую, но хотела оставаться до последнего. Учитывая, что некоторые мои знакомые сидят, мне было совестно уйти и ничего не сделать.

Но в ноябре 2021-го был ряд угрожающих звоночков, и я уехала по настоянию своих товарищей. До сих пор не знаю, правильно ли поступила, задержали бы меня или нет. Уезжала через Москву (на всякий случай). Потом поехала в Киев, потому что там у меня живет очень хорошая подруга, практически сестра. Она родилась в Донецке, и для нее вся эта война не просто звук.

— Насколько тяжело вам далась эмиграция?

— Сам факт отъезда для меня был очень тяжелым, я сильно переживала, не хотела ехать. Мне понадобилось, наверное, трое суток споров с самой собой, чтобы действительно сказать: да, я уезжаю. И, наверное, больше месяца, чтобы немножко отойти.

Я написала книгу о протестах в Беларуси. И когда закончила этот текст, мне стало легче. Благодаря этому меня немножко отпустило. Но это незаконченная история: в Беларуси все еще будет продолжаться, и до финала далеко.

«28 февраля я пошла в военкомат и сказала, что готова оказывать помощь»

— Верили, что начнется война, или казалось, что такого не может быть?

— Я знала, что война началась не в 2022 году, и рассматривала вариант поехать медиком в зону АТО до начала очередной активной фазы. Но я не предполагала, что 24 февраля все будет так плохо. Накануне, 22 числа, говорила подруге, что это безумие и никто не будет бомбить Киев, в XXI веке это слишком. Но это произошло.

24 февраля мы проснулись рано утром от первых взрывов, вышли на балкон и просто молча смотрели друг на друга, понимая, что безумие, которое считалось невозможным, настало. Оно здесь и сейчас.

Фото предоставлено собеседницей
Фото предоставлено собеседницей

— Когда и как вы решили присоединиться к полку?

— Прийти в полк Калиновского для меня не было особенным решением. 28 февраля, как только закончился первый большой комендантский час, я пошла в военкомат и сказала, что готова оказывать какую-то помощь. И в тот же день я стала медиком в теробороне в пригороде Киева, где обучала ребят. Оттуда еще в самом начале марта военкомат вызвал меня уже в ВСУ как медика. И тогда, еще до полка Калиновского, у меня случился первый боевой выезд. На нем не пришлось работать, почти сутки я провела в своего рода засаде.

А позже военкомат сообщил, что они не могут меня оформить, потому что я иностранка. Тогда я вышла на еще батальон Калиновского (теперь полк. — Прим. ред.). Оказалось, им нужен медик. К тому же, как раз был сезон простуд и многие бойцы болели. С тех пор и осталась там.

— Была ли какая-то подготовка перед тем, как ехать в зону боевых действий?

— Конечно, была. Я ездила на полигон, училась стрелять, бросать гранаты и так далее. Было несколько занятий по тактике. До мая занималась гражданской медициной в Киеве и учила ребят первой помощи, а мой первый выезд на боевую стал спонтанным стечением обстоятельств. Очень этому благодарна, потому что теперь я в составе самых лучших людей на свете. И сейчас работаю в очень крутом коллективе (Анастасия служит в батальоне «Волат». — Прим. ред.).

«Мы вывозили его под обстрелом, но в тот момент я не замечала ничего»

— В чем заключается ваша задача сейчас?

— Я работаю медиком на эвакуации — это самая гадкая работа. Лучше, конечно, чтобы ее не было. Моя задача — быть там, откуда бойцов удобно и логично эвакуировать, иногда рядом с ними, а иногда в пяти километрах. И в случае чего нужно вывезти наших раненых, довести их до больницы, оказать максимальную помощь. В дальнейшем я стараюсь отслеживать их судьбу, говорить с врачами, выяснять, что им нужно. Иногда рулишь переводами, чтобы люди попали в больничку получше, находишь специалистов. В этом вся суть моей работы.

Надеюсь, ее будет как можно меньше. Очень тяжело и непросто понимать, что ребята, которые для тебя практически родные, получают ранения. Иногда очень тяжелые, очень страшные. А ты реально пытаешься спасать им жизнь.

— Сколько уже было таких выездов?

— С мая было три выезда, обычно они длятся около двух недель. Я не могу подробно говорить о ранениях других людей, потому что это их личное пространство. Но раны разные, и есть очень тяжелые, которые, возможно, испортят здоровье людей до конца жизни.

Фото предоставлено собеседницей
Фото предоставлено собеседницей

— Что из происходящего во время первого выезда помните до сих пор?

— В первый мой выезд именно в составе Калиновскога погиб Павел Волат. Это единственный из погибших белорусов, которого я знала лично. Хотя мне уже начинает казаться, что Литвина или Террора я тоже знала, потому что ребята о них очень много говорят. Это такая часть коллектива, которой нет, но она все равно есть, потому что про них никогда не забывают.

Самым ярким воспоминанием с того выезда было утро, когда в пять часов по моей позиции был обстрел, а в шесть меня по рации внезапно вызвал Волат, чтобы узнать, все ли у меня в порядке. А я переполошилась, думала, со мной связываются, чтобы вызвать на эвакуацию. То есть ты подпрыгиваешь в спальнике, хватаешь рацию, а у тебя просто спрашивают, все ли в порядке. И думаешь: да господи боже мой, иди поспи вообще! Этот эпизод очень запомнился: они за тебя переживают, а ты — за них, и это все происходит одновременно. К счастью, тогда все обошлось.

— А как вы проводите время между выездами?

— Я просто пытаюсь выспаться и отдохнуть. Недавно, когда приезжала, провела несколько дней с подругой и просто занималась всякими скучными делами. Вроде забраться на черешню и набрать ягод, пойти скушать мороженое в парке. Какие-то очень простые и бытовые вещи, которые немножко возвращают тебя в нормальную жизнь. Потому что ты уже привыкаешь спать в спальнике вместо кровати, ночевать в подвалах. И в целом часто даже не понимаешь, что ты уже не в порядке. Но это все не страшно, когда у тебя очень крутой коллектив.

— Вам было сложно привыкнуть к травмам и смертям товарищей?

— Когда я шла медиком в батальон, понимала, что у меня будут двухсотые (погибшие. — Прим. ред.), что кто-то всегда может погибнуть, что я не всегда смогу с этим что-то сделать. Но не была готова к тому, что моим двухсотым будет Павел Волат.

Он был одним из немногих, кто был по-настоящему готов к собственной гибели. Когда я его увидела, он был без сознания, в крайне тяжелом состоянии. Мне как врачу было очень тяжело принимать решения: с точки зрения тактической медицины его надо было признать «черным» — это те пациенты, помощь которым уже не оказывается. Но учитывая, что это был именно Волат, мы попытались сделать все, что могли.

Мы вывозили его под обстрелом, хотя о том, что там стреляли, я узнала потом от ребят — в тот момент не замечала ничего. И мы смогли довести его до больницы со слабым, но все-таки пульсом. К сожалению, он умер уже на операционном столе — травмы были несовместимы с жизнью. Как сказал мне еще один человек, который был на задании с Волатом — видимо, это был «его» день. Слишком много обстоятельств сложилось именно так. К сожалению для нас всех.

Фото предоставлено собеседницей
Фото предоставлено собеседницей

Потому что он был не просто боевой командир 1-й роты, не просто человек, который стоял в начале полка. Он действительно очень многому учил. Это все было в мелочах: он говорил, как лучше делать, мог вставить очень коротенький, но очень важный комментарий. Учил приспосабливаться. Терять командиров крайне тяжело, потому что это не просто бойцы, с которыми ты дружишь. Это люди, которые являются «головой» того, что происходит, и естественно, это очень усложняет жизнь и дезморалит.

Подымался вопрос, почему батальоны называются именами погибших, мол, это не очень хорошо. Но для нас имя Волат — это знамя, настоящий символизм, когда мы воюем вместо него. И действительно, пока воюем мы, воюет он сам, и это может продолжаться вечно. Это такое бессмертие, которое мы хотим ему дать.

«Хочу ли я вернуться домой? Точно хочу»

—  Что для вас самое страшное на войне?

— Что гибнут люди. Очень хорошие люди. Когда ты их знаешь, действительно очень тяжело понимать, что человек погиб. Особенно если это была целая череда роковых случайностей, и было просто невозможно оказать помощь. Как это было с Волатом. Принять это крайне сложно, потому что это значит осознать собственную беспомощность.

Парамедики получали травмы, оказывая медицинскую помощь. Это действительно было, и я надеюсь, что все эти люди скоро смогут вернуться в строй. Но лично мне страшнее думать, что не вернется кто-то другой. Мертвой быть не страшно. А если пострадаешь, уже потом и подумаешь как с этим жить.

— Вы строите планы на будущее, думаете, что будет после войны?

— Я перестала строить планы еще в Беларуси. Когда понимаешь, что в любой день тебя могут задержать, ты перестаешь планировать. Максимум на день-два, не дальше. Сейчас та же история: я не думаю, что будет дальше. По одной простой причине: мне важно здесь и сейчас. И максимум, о чем я тут думаю, касается ближайшей перспективы: что собрать, чтобы на задаче было все необходимое, как оборудовать машину, чтобы в ней было удобно работать.

Фото предоставлено собеседницей
Фото предоставлено собеседницей

— Как вы думаете, когда и как может закончится война? Будет все это развиваться и перейдет ли в еще больший конфликт?

— Думать о том, как будут развиваться события, мне сложно, хотя кажется, что все и правда закончится мировой войной, а не просто конфликтом России и Украины. И мне кажется, Беларусь реально будет втянута в эту войну. И для нашей страны все реально плохо кончится.

— Если немного пофантазировать, когда все наконец закончится, хотите вернуться в Беларусь?

— Хочу ли я вернуться домой? Точно хочу, потому что очень скучаю. Я всегда говорила, что не люблю Минск, потому что это большой и шумный город, а я предпочитаю что-то поменьше. Но когда поняла, что не могу туда вернуться — господи, это же мой любимый большой шумный Минск. Вы что, издеваетесь? Я хочу туда, хочу ходить и ворчать, что там слишком шумно, много людей, что в метро можно задохнуться, как селедка в банке.

Есть другие города, которые я очень люблю — Могилев, Гомель, Брест, Ивацевичи, где я родилась. Мне хочется их увидеть. Я еще много где в Беларуси не была, и это нужно исправить. Когда-нибудь потом.