Поддержать команду Зеркала
Белорусы на войне
  1. Мобилизованные россияне все чаще отказываются воевать, РФ занимается реструктуризацией армии. Главное из сводок
  2. СМИ Зимбабве выдвинули версию, зачем Лукашенко приезжал в их страну
  3. Большой госдолг, рост расходов на национальную оборону и инфляция выше прогнозируемой. Изучили бюджет на 2023 год
  4. «Наша Ніва»: Телеграм-канал силовиков, где публикуют «покаянные» видео задержанных, случайно выдал своих админов
  5. Первое сообщение об уничтожении NASAMS, как идет наступление под Донецком, Путин снова переоценил свою армию. Главное из сводок
  6. Чешский был на грани исчезновения, иврит — фактически мертв. Рассказываем, как погибали языки разных народов и как их спасали
  7. В Латвии скандал из-за ограждения на границе с Беларусью. Несколько чиновников пойдут под суд — в чем их обвиняют
  8. Выпускник БГУИР выиграл более 3 млн долларов на престижном турнире по покеру
  9. В Беларуси пересмотрели «завышенные» требования к годности призывников. Теперь десантником можно стать при весе до 100 кг


ШИЗО и карцер — не одно и то же, а условия на гауптвахте в белорусской армии еще хуже. Об этом, а также об отношении к «политическим» в колонии и своем досрочном освобождении 63-летний журналист Олег Груздилович, вышедший на волю после 9 месяцев заключения, рассказал «Радыё Свабода».

Олег Груздилович. Фото: «Радыё Свабода»

Почему на «политических» желтая бирка

В Могилевской колонии Груздилович носил желтую бирку, означавшую «склонность к экстремизму и другой деструктивной деятельности». По его словам, заключенному такая бирка доставляет много дополнительных бытовых и организационных проблем.

«Ты должен быть постоянно на виду, в первых рядах в колонии. Не можешь в одиночку передвигаться по каким-то нуждам по колонии. Твоя кровать — на проходе, а там всегда открыто окно, сквозняк, тебе холодно. Когда ты ходишь с биркой, к тебе дополнительно прицепятся, что ты пуговицу не застегнул, плохо надел рубашку. Ко мне так цеплялись, и мне угрожало ШИЗО».

Как относятся к «политическим» в колонии

По словам Груздиловича, для молодых людей, отбывающих наказание за наркотики, «политические» — кто-то вроде иностранцев или марсиан, которые чем-то им мешают: с ними бывает недопонимание.

«Для другого контингента это в большинстве мужественные люди, которые оказались в тюрьме за свои убеждения. Они это признают, но не особо погружаются, ведь для них непонятно, что человек вследствие каких-то событий оказался в тюрьме».

Администрация же относится иначе: то, что простится обычным заключенным, непростительно «политическим», а угроза получить взыскание для них гораздо выше.

О первых днях в колонии

«Только я попадаю в колонию, первое, что слышу: „Что? Журналист „Радио Свобода?“ Так ты что, против президента писал? А кто у нас президент?“ Я отвечаю: „Такой и такой“. — „Ну смотри“.

Потом проходит 2 дня, и я попадаю в кабинет главного начальника, потому что у меня за спиной рапорт. И он кричит: „Журналисты, адвокаты — это самые плохие люди в мире. Ты за все ответишь у меня! Ах, „Свобода“? Да ты за все ответишь!“

Вот такое было отношение. Сразу мне 10 суток. Я выхожу в коридор, не понял, немного усмехнулся вроде. А мне начальник говорит: „Что ты постоянно улыбаешься?“ Ну да, я такой, опять улыбнулся, прошел 10 метров, по лестнице спускаюсь, и пошли удары сзади — бум, бум. „Он еще будет улыбаться!“ Доводят до ШИЗО, и такой удар в спину — и я влетаю в это ШИЗО лицом в стену».

Что такое ШИЗО

По признанию Олега Груздиловича, раньше он всегда думал, что ШИЗО и карцер — одно и то же. Однако в колонии понял, что это разные вещи.

«Карцер — это проще. Карцер возможен в следственном изоляторе. А в колонии ШИЗО — штрафной изолятор. В карцере тебе дают матрас, белье, ты спишь в нормальных условиях. А днем все это забирается и кровать пристегивается. И ты весь день ходишь. А в ШИЗО ты спишь на голых досках, которые ровно в 9 часов опускаются и в 5 часов поднимаются. Ты должен быстро встать, пристегнуть, а дальше ходи так целый день.

Там маленькая скамейка и высокая такая, на ней не поспишь. Глазок все время открывается, смотрят на тебя, спишь ты или нет. Если глаза закроешь, на тебя могут составить рапорт, что ты спал, и ты еще 10 суток получишь.

А там же нет информации, ты ничего не получаешь, нет радио, нет писем, газет, книг — ничего. Человека ты видишь, как в книге про графа Монте-Кристо: два раза пришли контролеры, и все. И баландеры приносят еду. Ты в итоге думаешь, как бы с кем поконтачить, подумать, побыть с каким-нибудь человеком.

Для меня самый близкий человек — это моя жена, я подумал, что нужно здесь ее иметь при себе. На отрезке трубы я штукатуркой нарисовал ее портретик, целый день ходил, разговаривал с ней. Однако вечером должна прийти проверка. Я подумал: они же явно увидят. И замазал немного свой портрет. Мне было понятно, что это жена, а им непонятно.

Потом я подумал, что все равно это не то. И из хлебного мякиша сделал фигурку жены. У меня была разноцветная зубная паста, я ее разрисовал. Получилась она в синих джинсах и розовой кофточке. И потом я с этой фигуркой разговаривал. Во время проверок это постоянно был такой захватывающий триллер: я ее хранил, прятал в полиэтиленовый пакетик, и ее ни разу не нашли. Хотя, если бы нашли, могли бы сказать: „Непорядок“, и получил бы еще 10 суток. Так один раз за эти сутки получилось, что нашли пыль в камере на полке. Хотя я только что полку протер, но тот ткнул пальцем, сказал: „Пыль“, и я получил 10 суток.

Фигурку я сберег в мыле. Я неопытный зэк, сюрприз для жены не очень удался. Как сохранил, так она и лежала. Я когда выходил, они все прощупали, но в мыло не додумались залезть. Но там она лучше выглядела, конечно».

«Оказывается, в белорусской армии на гауптвахте условия еще хуже. Почему мы сейчас спрашиваем, почему армия оказалась не на той стороне, как ожидали митингующие? Потому что там иначе невозможно, там муштра как в прусской армии. Там невозможно даже мечтать о тех условиях, которые в тюрьме в ШИЗО есть».

О помиловании и освобождении

«Внезапно ставится условие, что я должен уехать. Я тогда ставлю условие, что уеду только вместе с женой, если она согласится. А она тогда попала в больницу. Мне удается ее уговорить. В колонии меня вызывают в штаб и говорят: „Жди освобождения“.

Я мечтаю, как это все будет происходить. И наконец утром это начинает происходить. Вся процедура повторяется с проверками, еще более тщательно. Не пропускают ни одно письмо, которое у меня было, ни одну страницу, любой текст написанный — ничего не пропускают. Мне пришлось все уничтожить своими руками, потому что мне сказали: „Либо ты их уничтожаешь, либо мы выбрасываем и кто-то их прочитает“.

Едва с вещами я выхожу, меня ведут коридорами, начальник колонии со мной идет. Меня приводят в маленький узенький коридорчик. Неожиданно я вижу женщину-сотрудницу. Говорят: „Стойте, слушайте“. Она таким торжественным голосом начинает зачитывать акт о помиловании.

Я был этому рад, потому что прошение я подписал, но не подписал признание. Я так и сказал сотруднику прокуратуры, который приехал меня просить написать прошение, что я не признаю себя виновным, поэтому какое прошение. Он сказал: „Пишите без признания“. Я написал, и оказалось, что „он“ подписал. Правда, когда попросил показать мне подпись Лукашенко, мне сказали: „Там все нормально“. И не показали.

Потом последняя контрольная проверка: „Ваше имя, фамилия, год рождения, когда был суд“. Я все отвечаю. И он мне говорит: „Вы свободны“. И предоставляет бумажку-справку об освобождении. Написано в конце, что я освобожден по помилованию».

«Напрасно ли мы сидим»?

«У меня впечатление, что на воле больше прячут мысли, чем там, в заключении. Мы ходим, у нас желтые бирки, мы такие. А на свободе, если ты будешь проявлять себя, тебя с работы уволят, и реально это происходит. Много кто у меня там спрашивал: „Напрасно ли мы там сидим? Неужели вы думаете, что напрасно?“ Я всегда отвечал, что нет, не напрасно. Только кто-то думает, что это все произойдет гораздо раньше. Я не из их числа. Я думаю, что это произойдет позже. Может, еще пройдет целый десятилетний цикл. Потому что не решаются такие проблемы за границей. Из-за границы можно помочь, поспособствовать. А все решается там».