Поддержать команду Zerkalo.io
  1. Неурожай зерна и рост цен в России. В ЕАБР прогнозируют двузначную годовую инфляцию в Беларуси
  2. Больше 390 тысяч белорусов живут за чертой бедности. В каком регионе их больше всего
  3. У бюджетников падают зарплаты. Чиновники придумали, как их поднять. Но работникам это может не понравиться
  4. Лукашенко ожидает «попытки революции» во время проведения референдума
  5. «Зачем же вы издеваетесь над людьми?» Помните про обязательный масочный режим и возможные штрафы? Их не будет
  6. Минздрав пояснил, почему приостановил оказание плановой медпомощи
  7. Чем опасен дельта-вариант и кому не стоит делать прививку? Вопросы и ответы о коронавирусе
  8. Стало известно, где будет работать бывший министр юстиции Олег Слижевский
  9. Каким будет курс доллара в этом и 2022 годах. Прогноз чиновников и экспертов
  10. Желтый уровень опасности, сильный ветер, дожди и первый снег (мокрый). Все о погоде в среду
  11. В МИД Франции прокомментировали отъезд своего посла из Беларуси и рассказали об ответных мерах
  12. Бизнесмен Александр Зайцев покинул исполком федерации футбола. Он считает, что его команду засудили
  13. В Беларуси — новый глава Минюста. Им стал замглавы МВД
  14. Пиневич: ситуация с коронавирусом в Беларуси контролируемая


До начала 2017 года Александр Кнырович развивал семейный бизнес, часто выступал на конференциях, посвященных экономике и предпринимательству, был бизнес-ангелом и порой читал лекции для студентов белорусских вузов. А потом он провел 22 месяца в СИЗО и еще 33 в колонии по делу о неуплате налогов и даче взятки. В августе Кнырович вышел на свободу и вскоре уехал из Беларуси, написав в фейсбуке, что «нет и не может быть никакой более важной ценности в жизни человека, чем свобода». Только после этого бизнесмен решился рассказать Zerkalo.io, какими были его годы жизни в неволе, считает ли он свое дело политическим, как относится к событиям в стране и чем будет заниматься после потери бизнеса.

Фото Светланы Фар
Фото Светланы Фар

«Отработанная на мне система никакого отношения к закону не имеет»

— Как прошли ваши первые недели на свободе? Что для вас было важней сделать в это время?

— Самым главным было обнять близких, поговорить, поплакать вместе с ними. Потом успокоиться и начать двигаться дальше. Первое время было наркотическое состояние эйфории от того, что ты снова во всем этом. Оно продолжалось дней пять. Например, у меня был шок от многообразия в овощном отделе магазина, потому что 4,5 года в лучшем случае я ел яблоки, груши и апельсины.

У меня была задача пообщаться с близкими, встретиться с друзьями и поблагодарить их за участие в моей жизни. Оказалось, что достаточное количество друзей осталось со мной, достаточно людей мне помогало.

Я проверил функционирование всех систем организма. А потом думал о том, чем мне заниматься в жизни дальше.

 — Как ваше здоровье?

— Здоровье стало гораздо лучше, чем было. До того у меня были проблемы с сердцем, сосудами. А за четыре года и семь месяцев в жизни с соблюдением режима сна, с полноценным отдыхом, без алкоголя и после отказа от животных жиров я физически чувствую себя лет на 10 моложе, чем когда садился в тюрьму. Я стал здоровее, чем был, и рассчитываю еще лет 50 протянуть.

Но, конечно, в СИЗО зрение садится, так как там плохой свет, а основное занятие — чтение, на которое у тебя, наконец, появляется время.

— В суде во время последнего слова вы говорили: «Относительно деятельности „СТИ-Трейдинг“ мне трудно понять, в чем я виноват. Сама по себе регистрация компании в России — преступление?». Как вы относитесь к приговору и заключению сейчас?

— Как мое отношение к этому может измениться, когда нормальная хозяйственная деятельность называется преступлением? Приговор был безумным, но от реальности никуда не деться. Я все еще считаю, что это иезуитское обвинение в том, что я уклонялся от налогов, уплачивая их в большем размере в другом государстве, не встраивается ни в презумпцию невиновности, ни в систему доказательств, ни в хоть немного объективный суд.

Мой опыт и система, которая была отработана на мне в части предъявления налоговых претензий, никакого отношения к закону не имеют. Если же мы вернемся в реальность, которая существует в Беларуси, и в ту философию, в которой живут контролирующие и силовые органы, то тут все на своих местах. Белорусский предприниматель — это очень удобная и легкая цель. В сегодняшней системе любой предприниматель, как по Крылову, виноват «уж тем, что хочется мне кушать».

Предпринимателей можно «стрелять» пачками. Это удобно и приносит большие дивиденды с точки зрения звездочек, повышений и дополнительных бюджетов на действия тех или иных спецслужб.

Сегодня к своему приговору я отношусь как к чрезвычайно мягкому, потому что с тех пор изменилось законодательство. Помните, в указе о либерализации [ведения бизнеса] было заявлено, что нужно внести изменения и за экономические преступления не наказывать уголовными сроками? Прошло несколько лет, и ситуация развернулась в обратную сторону: сегодня максимальные сроки по налоговым статьям увеличились с 7 до 12 лет. Если бы меня осудили сегодня, то я сидел бы еще лет пять, точно.

Бизнесмена задержали в январе 2017 года, а судить начали в апреле 2018-го по статьям за уклонение от уплаты налогов, повлекшее ущерб в особо крупном размере, и дачу взятки.

Обвиняемый Александр Кнырович в суде, 2018 год

— После вашего задержания, а потом и суда высказывались мнения о том, что это политическое дело и вас преследовали за ваши высказывания. Вы с этим согласны?

— Я никогда не стремился видеть свое дело как политическое и не хотел статуса политзаключенного. Я очень серьезно отношусь к званию политика и себя к политикам не отношу и, мне кажется, что еще некоторое время точно не буду относить. Я белорусский предприниматель с общественной позицией, которую я высказываю вслух. Могла ли она кому-то не понравиться, мы с вами можем только фантазировать. Можно ли было в какой-то момент положить на стол подборку моих высказываний и сказать «Смотрите, какой проходимец»? Конечно, можно. Но мы с вами об этом ничего подтвержденного не знаем и, соответственно, фантазировать на эту тему мне абсолютно не хочется.

«Мой цикл пребывания в колонии закончился песняровской «Малітвай»

— В колонии вы читали лекции по экономике, участвовали в концертах. Расскажите подробней о вашем быте.

— Он был таким же, как у всех осужденных. Кстати, быт осужденного в колонии «Витьба» устроен достаточно хорошо. С точки зрения качества организации общежития, столовой — это как в недавно отремонтированной районной поликлинике: чисто, аккуратно. Человек, там находящийся, не испытывает мучений в плане, что ему холодно, негде спать или там грязно.

У осужденных есть обязательные занятия, связанные с контролем их жизни, поддержанием себя в санитарном порядке, работой. Я был приписан к цеху деревообработки, выполнял то, что положено любому осужденному.

Могу сказать, что работы в колонии нет. Когда я уезжал, там оставалась 1 тысяча человек. Работой загружены где-то 200 из них. Остальные формально трудоустроены, но, по сути, они гоняют балду. Но кроме этого, каждый может реализовываться: ходить в библиотеку и читать книги, заниматься спортом, в кружках по интересам типа шахмат или театра.

Действительно, я прочитал 16 или 17 лекций по экономике. Но мы не смогли закончить курс: об этом вышла статья на TUT.BY, и меня попросили прекратить. Информационный шум повлиял на эту деятельность плохо.

Я участвовал в театральных постановках как сценарист, режиссер и актер. Это огромный, интереснейший опыт, который в другой жизни я никогда бы не получил. Я испытывал огромное удовольствие, репетируя, играя, придумывая и находясь в контакте со зрителями. Еще организовывал интеллектуальную игру «Игры разума» — аналог «Что? Где? Когда». Участвовал в концертах. И последняя песня, которую я исполнил — это было 3 июля, — была песняровская «Малітва» на стихи Янки Купалы. И я рад, что мой цикл пребывания в колонии закончился именно этой песней.

— Какие люди вас окружали в колонии?

— Самые разные. Процентов 10% — это люди с серьезными статьями и сроками, за которыми, может быть, не одно, а пара-тройка серьезных обвинений. Наверное, 20−25% — молодые люди, сидящие по наркотическим статьям. Среди них очень редко встретишь человека старше 30 лет. В большинстве случаев это интересные молодые ребята с трудной судьбой. Их «награждали» сроками от 10 лет. А это молодой человек, который еще толком ничего не видел, и колония его сформирует, то есть он останется ужаленным этим местом на всю жизнь.

Достаточно большой процент, может быть, 25−30% — бывшие таможенники, врачи, сотрудники ДФР, судьи, адвокаты. Это высокоразвитые, интеллигентные люди, которые каким-то образом оказались в колонии. Об этом я могу только сожалеть, потому что им там делать нечего.

Остаток — это ребята типа мелких мошенников. Пару человек были, которые сели за руль пьяными, что привело к чьей-то смерти.

Это было нормальное такое мужское общежитие. В колонии я не сталкивался с какой-либо немотивированной агрессией и ничего такого ужасного, что показывают в фильмах, я там не встретил.

Фото Светланы Фар
Фото Светланы Фар

— Каково это предприимчивому активному человеку оказаться в неволе?

— Мне повезло. Только этой весной я почувствовал, что начинаю уставать, то есть на пятый год. Я к этому опыту отношусь так: это была остановка на моем жизненном пути, чтобы посмотреть на все, что происходит со мной, со стороны, почувствовать самого себя и понять, куда мне двигаться дальше. Именно поэтому я не воспринимаю этот опыт как негативный.

Конечно, теперь у меня потерян прежний социальный статус. В результате этого уголовного дела у меня долги перед государством, больше никакого бизнеса — с этой точки зрения я вышел как в чистое поле. Трудно начинать все с нуля в 48 лет. Слава богу, у меня есть имидж, какой-то объем знаний и опыта, я в себя верю, и еще больше в меня верят мои близкие.

В плане семьи через 4,5 года нужны усилия обеих сторон, чтобы вернуться к нормальным отношениям. Но это процесс.

«В этой ситуации выигрывают те люди, которые это дело затеяли. В моем случае это КГБ»

— Что с вашим бизнесом сейчас? Осталось ли от него что-то?

— Ответ очень простой: бизнеса нет. Людей — ноль, бизнеса — ноль. Все закрыто, распродано по совершенно не тем ценам, по которым оно покупалось.

— Сколько вам пришлось заплатить государству ущерба?

— Все, что от меня потребовали, и еще остались долги. Но самая большая проблема не в сумме: она огромная, но в тот момент для компании она была подъемной. Проблема в том, что ее предъявили через год после того, как меня задержали. Если бы нам предъявили сумму в день, когда меня задержали и сказали, что я преступник, то мы бы ее выплатили и компания продолжила бы работать. Но в течение года нас держали в подвешенном состоянии, а контрагенты рвали компанию на части. И к моменту предъявления обвинений эта сумма уже не могла быть собрана.

В 2017 году обвинение насчитало Александру Кныровичу недоплаченных налогов в размере 3374 млн неденоминированных рублей (после деноминации это 337,4 тысячи).

— Выигрывает или проигрывает государство, отправляя в колонию осужденных по экономическим статьям?

— Вы задаете вопрос, ответ на который очевиден. В этой ситуации выигрывают те люди, которые это дело затеяли и получили за него звездочки. В моем случае это КГБ. Это единственный победитель. Больше в этой ситуации никто не выиграл.

Я не знаю, как им этим хвастаться, как прийти домой и сказать: «Дорогая моя жена, сегодня я похоронил бизнес Кныровича и оставил на предприятии в Смолевичах безработными 150 человек».

«Рейтинг перемен среди тех людей, кто следил за происходящим, наверное, был 97%»

— Наверное, вы не успели много увидеть Беларусь после освобождения. А какие вы увидели перемены в Минске?

— Появились новые симпатичные места, появились сервисы, улучшающие жизнь, типа каршеринга и доставок. В этом смысле жизнь стала гораздо более комфортной. Минск это все еще город, в котором хочется жить, из которого я никуда не собирался уезжать. Он рос и развивался во многом в правильную сторону.

Но есть и вещи, которые поразили меня в плохом смысле. Когда я приехал на Октябрьскую площадь, у меня была истерика из-за увиденного здания между Дворцом Республики и Домом профсоюзов (бизнес-центр BK Capital Palace, построенный компанией Dana Holdings на месте музея Великой Отечественной войны. — Прим. ред.). Человеку, который о нем не знает, так сразу его показывать нельзя, о таком нужно предупреждать! Иначе будет истерика, как у меня. Такие вещи наводят грусть. А вот развитие Новой Боровой, наоборот, радует.

В целом Минск стал еще более спокойным и удобным для жизни и работы. Сам по себе город в целом хорош, если не говорить про социальную обстановку.

Фото Светланы Фар
Фото Светланы Фар

— Вам в неволе было известно о том, что происходит в стране в 2020–2021 году?

— До определенного момента в колонии шел телеканал Euronews и приходили все те газеты, которые были официально в подписном каталоге: «Белгазета», «Народная воля» и региональные издания. То есть информационный поток был, чтобы понимать, что происходит, но не так, как на свободе, где ты имеешь возможность выбирать информационный канал.

— Очевидно, что происходящие события обсуждались между собой. Как они воспринимались?

— Как фантастика. Находясь там, люди не верили, что такое может происходить в нашей стране с нашими людьми. Было огромное воодушевление. Могу прямо сказать, что людей, которые бы не поддерживали перемены и главный лозунг «Уходи», были, может быть, единицы. То есть рейтинг перемен среди тех, кто следил за происходящим, наверное, был 97%.

Ко мне подходили некоторые суровые ребята и тихонечко спрашивали: «А почему не нашлось из этой огромной толпы несколько тысяч нормальных мужиков, которые пошли бы и вломили?». У меня не было ответа на этот вопрос, потому что я не чувствовал происходящее. У меня этого ответа нет и сейчас, есть только подозрение.

— Какое у вас подозрение?

— Все происходило стихийно. За этим не было большого координационного центра, какой-то далекой мысли, поэтому это была настоящая стихийная народная волна. Она этим и прекрасна была. Но именно из-за этого у нее нет каких-то цельных конечных результатов.

— Как изменилось ваше восприятие происходящего в стране, когда в колонии из источников информации осталось практически только государственное телевидение?

— У меня никак, потому что я разговаривал с близкими и через эти звонки в целом улавливал картину. Но в общем была атмосфера уныния. И люди, не получающие информацию извне и смотрящие на Азаренка на СТВ, заплевали телевизор насмерть. Но это (отсутствие достаточной информированности. — Прим. ред.) все равно оказывало угнетающее влияние.

— Когда в прошлом году вступивший в президентскую гонку экс-банкир Виктор Бабарико говорил о том, что белорусское общество изменилось, его слова многие воспринимали скептически. А потом оказалось, что и правда, люди изменились. Каким вы видели белорусское общество 4,5 года назад и сегодня?

— Мой народ меня поразил в самом хорошем смысле слова. Я абсолютно не верил, что общество готово к таким изменениям. Это был прекрасный шок. Но главным результатом последних событий стало то, что мы увидели, что мы — это большинство. Что мы — белорусы. И теперь это не изменится. Дальше может происходить все что угодно, но понимание того, что есть мы, что наши интересы и стремления вот такие, никуда не уйдет. Я думал, что до этого момента еще лет десять. И я счастлив, что ошибся.

— Как думаете, можно теперь закупорить общество?

— В этом смысле я абсолютный пессимист и скажу, что закупорить можно. Такой опыт есть во многих странах мира. Полагаю, что тот уровень дна, на котором мы находимся сейчас, еще не самый нижний. Вспоминается Гребенщиков: «Нижнее днище нижнего ада мне казалось не так глубоко». Так вот, мы еще довольно высоко и пробивать дно можем еще несколько раз.

Так что, повторюсь, закупорить общество можно, хотя нельзя заставить его думать иначе.

У власти отсутствует философия как таковая — ей нечего предложить людям. А когда нечего людям предложить, их нельзя заставить думать по-твоему.

— Что в таких условиях будет с деловой активностью?

— Экономика — штука тяжелая, она разворачивается и останавливается очень долго. У меня есть знакомые предприниматели, которые ведут и продолжат вести бизнес в Беларуси. Но сегодняшняя ситуация приведет к тому, что они перестанут инвестировать, а значит, вкладывать в будущее. Соответственно, потери экономики будут, и они будут большими.

Но этот эффект мы не увидим завтра, послезавтра или через год. Это будет растянутый эффект лет на десять, но он будет трагичным, потому что отказ от инвестирования — это отказ от развития.

«Лучше буду работать в McDonalds, но иметь возможность говорить то, что я думаю»

— Когда вы вышли на свободу, сколько ваших знакомых уже были не в стране?

— Это трагическое ощущение, когда ты выходишь на свободу, а несколько человек умерло (Юрий Зиссер, Владимир Карягин, Сергей Метто), какое-то количество хороших знакомых сидит в СИЗО и ждет суда, а большая часть опытных интеллигентных товарищей уехала.

Если суммировать, то, наверное, половина моих знакомых сегодня находится не в Беларуси или не на свободе. Вторая половина осталась. Но им тяжело, депрессивная жизнь. Им нужно прикладывать много сил, чтобы объяснить себе, как дальше жить в Беларуси. И я каждого из них понимаю, потому что это суровый выбор. И не каждый из них в моей ситуации, когда у тебя за спиной больше нет ничего и ты можешь собрать чемодан и уехать.

Фото со страницы Александра Кныровича в Facebook
Фото со страницы Александра Кныровича в Facebook

— Почему вы уехали?

— Не разговаривать, не высказывать то, что я думаю и чувствую хотя бы в режиме постов на фейсбуке, мне трудно. А за то, что я думаю, я очень быстро окажусь в более жестких условиях, чем я провел четыре года и семь месяцев. Уже это обстоятельство — повод уехать.

Второе: в Беларуси я ограничен с точки зрения ведения бизнеса, так как на меня наложен запрет на то, чтобы я занимал какие-то должности. Я мог бы заниматься бизнесом, но это была бы партизанщина, за которую опять же могут посадить в тюрьму.

Наверное, из-за этих обстоятельств (хотя, скорей, оно одно — я такой, какой есть) я очень скоро снова оказался бы в тюрьме. А менять себя я не могу. Лучше я буду работать где-нибудь в McDonalds в нормальной стране, но иметь возможность говорить то, что я думаю.

 — Кстати, какие планы на ближайшее будущее?

— Есть команда cтартап-хаба «Имагуру», которая была вынуждена уехать из Беларуси. Сейчас они восстанавливают свое дело в разных странах. Я присоединяюсь к ним и собираюсь развивать инфраструктуру поддержки бизнеса, гражданских и социальных проектов.

— Когда вы готовы будете вернуться в Беларусь?

— Как только я смогу быть тем, кто я есть, и не чувствовать за это угрозу уголовного преследования.

Я, конечно, готов и хочу вернуться. Но понимаю, что, к сожалению, это, вероятно, не произойдет никогда, потому что мои прогнозы крайне пессимистичные. Я так думаю, потому что сегодняшний Кремль исключительно заинтересован в сохранении Беларуси в таком состоянии, в котором она есть. А это история долгая, потому что российский народ искренне поддерживает это стремление Кремля. Поэтому я готовлю себя к тому, что могу не вернуться в страну никогда. Но если ситуация изменится, я буду, наверное, первым, кто приедет.