Поддержать команду Зеркала
Беларусы на войне
Налоги в пользу Зеркала
  1. «Вся эта ситуация — большое горе». Поговорили с сестрой пророссийской активистки Мирсалимовой, уехавшей из-за «уголовки» за политику
  2. Иран прокомментировал итоги атаки на Израиль и рассказал о своих дальнейших планах
  3. Снарядов не хватает, украинцам приходится отбиваться стрелковым оружием. США не помогают Украине — и вот к чему это приводит
  4. Понимал, что болезнь смертельная, но верил в жизнь. Умер экс-боец ПКК Александр Царук — он вернулся с войны и узнал, что у него рак
  5. 58 человек погибли, судьбы многих выживших оказались сломаны. Вспоминаем, как почти 40 лет назад под Минском разбился самолет
  6. Лукашенко уже 17 дней не может назначить главу своей администрации. Вот почему это странно
  7. В Березовском районе сгорел дом, в котором жила многодетная семья. Погибли четверо детей в возрасте от двух месяцев до шести лет
  8. «24 часа от Минска до аэропорта в Варшаве». Автобусный коллапс на границе с Польшей продолжается
  9. Как обострение на Ближнем Востоке и новые санкции повлияют на курсы доллара и евро? Прогноз по валютам
  10. Самая большая взятка для Лукашенко? Новое расследование BELPOL о строительстве резиденции политика на Минском море
  11. «Повлиять на ситуацию не можем, поэтому готовы и ждем». Связались с беларусами в Израиле — как они провели ночь во время иранской атаки
  12. Чиновникам дали задания, как мотивировать беларусов работать дольше и не увольняться. Бюджетников и уехавших тоже касается
Чытаць па-беларуску


Прошлой весной телеведущей и музыканту Екатерине Водоносовой диагностировали рак груди, а потом удалили опухоль. Было больно, но самое страшное ждало впереди: химиотерапию ее организм переносил очень тяжело. Однажды ей стало казаться, что из рабочего компьютера мужа растут скользкие грибы. Они превращались в полуистлевшие черепа. Черепа ломались, а на их месте вырастали новые. В большом интервью «Зеркалу» Водоносова рассказала, как болезнь меняет ее саму, жизнь вокруг и почему она, одна из самых красивых телеведущих Беларуси, больше не может смотреть на себя в зеркало.

Валасы заўсёды былі для Кацярыны Ваданосавай абаронай. Беласток, верасень 2022 года. Фота: Аліса Ганчар, "Белсат"
Волосы всегда были для Екатерины Водоносовой защитой. Белосток, сентябрь 2022 года. Фото: Алиса Гончар, «Белсат»

Екатерина Водоносова была автором программы «Живая культура» на телеканале «Беларусь 3» и лидером группы Kaciaryna Vadanosava & Fantasy Orchestra. В 2020 году она поддержала протесты, из-за чего ушла с БТ. А еще через год ей вместе с семьей пришлось срочно уезжать из Беларуси из-за угрозы уголовного преследования.

«Я бы лучше вставила новую челюсть, чем знать, что мне придется года три отращивать волосы до их прежнего состояния»

Сейчас Екатерина с детьми и мужем живет в Белостоке. Ее дочери Стефе двенадцать, а сыну Яну — восемь. За последние два года их семья пережила несколько эмиграций. Сначала — из Минска в Вильнюс, оттуда — в Киев, затем — из Украины в Польшу. Здесь Екатерина работает на телеканале «Белсат» и снимается в исторических роликах для проекта «Будзьма беларусамі». На интервью у нас два часа, как раз между рабочей планеркой Екатерины и визитом в больницу. Начинаем, возможно, немного странно — с вопросов о волосах: после «химии» Екатерине пришлось распрощаться со своей шикарной прической. «До сих пор плачу по такой мелочи, как волосы. И буду плакать еще несколько лет. <…> Лучше бы мне и вторую грудь отрезали», — как-то призналась она.

— Я любила свои волосы, считала их основной частью своего образа. По сути, это была моя защита. Когда собирала их в хвост, то уже чувствовала себя обнаженной. Волосы для меня были чем-то настолько важным, что, когда мне отрезали грудь, было почти все равно, а когда пришлось ходить лысой, стало невыносимо, — признается собеседница. — Думала, ситуация немножко улучшится, когда они начнут отрастать. Но нет. Я в снах вижу себя с длинными волосами, я себя с ними представляю. Другим людям это сложно объяснить, потому что, например, часть поддержки, которая мне приходит, — вроде «волосы не зубы, отрастут». И ты думаешь: «А-а-а-а». Я бы лучше вставила новую челюсть, чем знать, что мне придется года три отращивать волосы до их прежнего состояния. Через три года мне уже будет сорок. И нафига мне тогда волосы? (смеется)

— В какой момент стало понятно, что пришло время бриться налысо?

— Волосы начали выпадать где-то через две недели после начала химиотерапии. При том, что мои врачи пытались их сохранить: во время процедур мне надевали ледяной шлем (специальную «шапочку», которая помогает уменьшить приток крови к волосяным фолликулам, благодаря чему до них доходит и меньшее количество токсичного препарата. — Прим. ред.), но он не спас. Мои волосы оказались настолько густыми, что мороз не доходил до кожи головы. В результате начали появляться проплешины. Я доставала волосы клочьями и понимала: это необратимый процесс, а значит, нечего ждать. Поэтому попросила мужа, чтобы он меня побрил.

— О чем думали во время стрижки?

— Я тогда дала себе установку принять все стоически. Это получилось. В процессе мы даже смеялись. Василий никогда не брил налысо не то что женщину, но и себя. И это у него не сказать, чтобы хорошо получалось (смеется). Потом мы посчитали мои проплешины. А потом стало немного не смешно. Спасло то, что тогда ко мне в гости приехала подруга, моя цимбалистка, и я просто не могла позволить себе расклеиться.

О мыслях… Такого, что «ох, я завтра умру, что со мной будет», не было. Хотелось, чтобы бритье поскорее закончилось. Но из-за того, что волосы густые, машинка их не брала, и нужно было буквально скрести мне эту несчастную голову. Весь процесс длился несколько часов. А в тот вечер мы шли на концерт, и мне нужно было еще привести себя в надлежащий вид.

— Что сказал муж, когда закончил?

— Ничего не сказал. Он столько раз угрожал мне бритьем налысо. В шутку, конечно. Когда я жаловалась с утра, что мне нужно два часа, чтобы привести в порядок голову (потому что мои кудряхи надо сушить и жмякать особым образом), он говорил: «Давай я тебя побрею налысо, и все будет нормально». После стрижки я у него спросила: «Теперь ты доволен?» Он ответил: «Да, мне нравится». У него в этом плане нет проблем. Он не придает такого значения внешности, как я. Моя свекровь в свое время тоже болела онкологией. Он уже пережил этот этап с мамой и был подготовлен к тому, что будет.

— Как это было — впервые выйти в люди лысой?

— Как ни странно, не так страшно, как могло бы быть. Я заранее сшила себе специальный капюшон и, здороваясь со знакомыми, картинно снимала его и кланялась, как кавалер на балу у Людовика XIV. Было смешно. А еще очень концептуальное фото получилось с Сергеем Башлыкевичем (именно он в тот вечер выступал): он лысый, я лысая — мы были как близнецы, разве что я без бороды (смеется). Подумалось, что наше творческое сотрудничество будет выглядеть хорошо.

Кацярына Ваданосава і Сяргей Башлыкевіч. Беласток, верасень 2022 года. Фота: Facebook Кацярыны Ваданосавай
Екатерина Водоносова и Сергей Башлыкевич. Белосток, сентябрь 2022 года. Фото: Facebook Екатерины Водоносовой

— Почему вы решили выложить в Сеть и даже показать в передаче видео своей стрижки?

— Этот вопрос сродни тому, почему я вообще рассказываю об онкологии. У меня есть подруги, которые сейчас болеют и скрывают это. Они покупают парики — такие, как их волосы. Почему? Потому что до сегодняшнего дня существует стигматизация онкологии. Я сталкивалась с людьми, боявшимися от меня заразиться. Выложить видео стало для меня своего рода актом духовного эксгибиционизма. Мне нужно было утвердить факт того, что я без волос. Надеялась, что это примирит меня с действительностью, но оказалось, что нет. Но мне все равно было так легче.

Кроме того, я довольно неуверенный в себе человек. Мне часто нужна поддержка от людей, я завишу от чужого мнения. Казалось, что после публикации видео я получу извне силы двигаться дальше. Так оно и произошло. Хотя до сегодняшнего момента сталкиваюсь с постами в комментариях и в личных сообщениях типа: «Уберите лысую из кадра» или «Есть же парики, чего ты выпендриваешься».

«Просыпаюсь с рукой на груди и понимаю: под рукой опухоль. Иду в туалет и вижу: она действительно есть»

Никто из родственников Екатерины никогда не болел онкологией. Сама она всегда придерживалась здорового питания, «правильного до ус****и поведения» и в общей сложности четыре года кормила грудью двоих детей. Ведущая даже представить не могла, что когда-нибудь у нее диагностируют рак груди. Но как подкрадывалась болезнь?

— В 2020 году, когда начались марши и весь этот трындец, я заметила, что мой организм каким-то образом на все это откликается. В частности, у меня началось что-то вроде лактации. Что-то подтекало из груди, но это было не молоко, а какая-то сукровица, а потом кровь, — вспоминает Екатерина. — В 2021 году, когда я поняла, что с этим надо что-то делать, то пошла в клиники на обследование. Сделала ультразвуковую диагностику, сходила к маммологу, но тогда мне сказали, что все супер-пупер, просто наросло много кист, и одна из них такая большая, что давит на какие-то протоки, поэтому течет кровь. Анализы показывали: по гормонам у меня все нормально. Врачи успокаивали: кисты — не злокачественные новообразования, а обычные, и советовали с этим жить. И я стала жить.

— Вам не предлагали удалить кисты?

— Может, если бы я насела на врачей и сказала: «Давайте с ними бороться»… Но это были разные врачи, в разных медицинских центрах, да и мне было немножко не до себя — репрессии и уровень насилия в стране отнимали гораздо больше моего внимания, чем здоровье. И еще, мне кажется, через врачей тогда проходило столько людей… Возможно, кто-то чего-то не заметил. А может, 11 кист, которые у меня были, — это и правда нормально.

Потом мы уехали. Когда уже жили в Белостоке, мне приснилось, что болит в груди. Я сердечница, меня часто беспокоило сердце, но это была другая боль. И вот я просыпаюсь с рукой на груди и понимаю: под рукой опухоль. Иду в туалет и вижу: она действительно есть. Стало понятно: нужно идти и обследоваться. Пошла я не сразу: мы занимались легализацией, устраивали детей в школу (уже третью за год, польскую после литовской и украинской), пятое-десятое. В итоге к врачу я попала где-то через полтора месяца. Это был медпункт в центре беженцев. Почему пошла именно туда? Из-за войны украинские счета белорусов заблокировали, и я не могла платить в медицинских центрах. Кроме того, я подалась на международную защиту, на время рассмотрения дела у меня забрали паспорт, поэтому этот медпункт — единственный путь для беженцев. Здесь мне выписали направление в центр онкологии.

— Как проходил день, когда вам сказали, что у вас рак?

— Сложнее было принять свое состояние после похода в медпункт. Когда зашла в кабинет, врач по-русски начала на меня кричать. Кричала, что это конец ее рабочего дня, что нужно приходить раньше. Показалось, что я в белорусской поликлинике. Но когда она увидела, с какой проблемой я пришла, успокоилась, перешла на польский, назвала меня «панечкой» и выписала срочное направление в центр онкологии. Я сразу поняла: что-то здесь не то. Помню, шла пешком туда, где мы сейчас живем, рефлексировала, писала близким друзьям о подозрении на рак. А когда позже мне озвучили точный диагноз, восприняла это спокойнее.

— Что сказал муж, когда вы озвучили ему свой диагноз?

— Воспринял стоически. Сказал, будем делать все возможное, чтобы пройти этот путь достойно. Порадовался, что мы в Польше и мне не будут включать выступления Александра Григорьевича во время химиотерапии. Одна моя подруга сейчас лечится в Боровлянах, говорит, в палате, где делают химиотерапию, идет «Беларусь 1», и невозможно выключить. И в то же время расстроился: никто ведь не хочет, чтобы его жена заболела раком.

— У него не было шока от того, что когда-то раком болела мама, а теперь вы?

— Он не выстраивает эфемерных цепочек. Тем более он с 14 лет сам борется с потенциально смертельной болезнью — диабетом первого типа. К моему раку он относится по-деловому: есть проблема, и мы ее решаем по мере развития.

— А дети?

— Когда они услышали, что у меня рак, то обняли и спросили, что дальше. Я объяснила, и они, довольные ответом, пошли делать свои дела. У них нет такого представления, что маме может быть как-то трудно, что мама может что-то не решить. В их глазах я супер-пупер женщина.

«Муж на руках носил меня в туалет. Казалось, умираю»

В июне 2022-го Екатерину прооперировали. Ведущей удалили опухоль в левой груди и сразу вставили имплант. Все, говорит она, прошло хорошо.

Кацярына Ваданосава пасля аперацыі. Беласток, чэрвень 2022 года. Фота: Facebook Кацярыны Ваданосавай
Екатерина Водоносова после операции. Белосток, июнь 2022 года. Фото: Facebook Екатерины Водоносовой

— Эти врачи такие лапушки, такие хорошие, как говорят по-польски, «гжечные», — улыбается Екатерина. — Был один не такой тактичный, как остальные, хирург пан Петр. Представьте, прошла операция, я лежу с имплантом, он заходит в палату, осматривает свою работу и говорит: «Красиво». Я в ответ: «Так она же больше, чем моя натуральная». Он шутит: «Заработаешь денег, сделаешь себе правую такую же, как левую». Но, несмотря на специфический медицинский юмор, и пан Петр просто великолепен.

А еще мне нравится, что в Польше людей не держат просто так в больнице. Меня выписали, кажется, на третий день после операции. Кого-то отпускают домой и на второй. Здесь никто не занимается тем, что делает из женщин неизлечимо больных. Это не значит, что пациентка — никто. Это значит, что с тобой могут посоветоваться, к тебе относятся как к личности.

— Кстати, трудно ли общаться с врачами, если не знаешь польского?

— Во-первых, я не погружаюсь в специфически медицинскую часть своей болезни. Не считаю, что мне нужно знать, как, например, называются анализы. Мне хватает того, что говорят не на медицинском уровне, а на человеческом. Во-вторых, как ни странно, но, когда мы оказались в Польше, вскоре я очень хорошо начала понимать польский. У меня бабушка была полька, возможно, что-то сработало на подсознательном уровне. Сама говорю еще далеко не идеально, но когда ко мне обращаются, все понимаю. Если нет — всегда прошу повторить более простыми словами, и врачи без проблем идут навстречу.

Кроме того, еще до переезда в Польшу я периодически брала уроки у друга, который преподает польский. Это не был полный курс, но мы встречались онлайн, он мне что-то рассказывал, и я за это очень благодарна.

— Приблизительно через месяц после первой операции вам понадобилась вторая…

— Во время первой у меня взяли образец ткани. Исследование показало, что она загрязнена больше, чем казалось. В итоге, чтобы вычистить все до конца, мне сделали еще один шов — сверху над левой грудью. А потом на консилиуме решили: нужна еще и химиотерапия, так как лимфоузлы загрязненные. Хотя сначала говорили, что «химии» не будет.

— Какую стадию рака вам ставили?

— Мне долго не говорили. Может, в Польше на этом так не сосредотачивают внимание, как в Беларуси. Опухоль у меня была огромная и тянула на третью стадию. А по результатам анализов, еще до операции, мне говорили о первой. Объясняли: несмотря на размер опухоли, вокруг, казалось, все чистенько. Но потом оказалось, что узлы загрязнены, и первая стадия уже не озвучивалась. В разговорах врачей я слышала и вторую, и третью. Но какая точно, не знаю, не спрашивала. Сейчас регулярно прохожу обследование своих внутренностей. Например, у меня нашли что-то в почке, и врачи решают, нормально это или нет, метастазы это или что-то еще.

— Не спрашиваете, потому что боитесь узнать что-то страшное?

— Нет. Я бы очень не хотела уделять своей болезни болезненное внимание. У меня много дел, где нужно более живое участие, поэтому, вместо того чтобы вычитывать в интернете подробности своего диагноза, я лучше начну кроить каменецкую свитку или шить домачевский корсет (смеется). Сфера моих интересов не распространяется на медицину. Не хочется тратить драгоценные минуты своей жизни на то, что мне не интересно.

— Но это касается вашей жизни и здоровья.

— Меня больше касается реконструкция костюма XV века, которая у меня медленно движется, и я думаю: боже, когда я уже его закончу. Я сейчас вышиваю фартук от мстиславского костюма. Это мне интереснее.

— Сколько курсов «химии» вам назначили?

— Шесть, но прошла я только четыре, потому что у меня сдохла печень. Она настолько не принимала препарат, что последние два курса отменили.

Во время «химии» мне было очень плохо. Болело все — от глаз до ногтей. Дочь несколько дней не ходила в школу, ухаживала за мной. А я просто лежала. Муж на руках носил меня в туалет. Казалось, умираю. Я не могла дышать, не могла оставаться одна. Помню, как-то Стефания засела в соседней комнате с телефоном и в наушниках, а Василий вышел в магазин. Я лежу и понимаю: сейчас умру. Чувствовала, что не могу дышать, так мне больно. Как будто подо мной угли. Я даже не могла крикнуть, потому что не было сил. Тогда мне было страшновато. Плюс у меня начались галюны. Один был прикольный.

Сплю и снится, что прихожу в какое-то кафе, делаю заказ, но не ем, потому что знаю: здесь готовят из материала, который забирают из абортария. А потом вдруг начинаю убегать от хозяек этого места, а они как чиновницы, с начесом. Когда просыпаюсь, рядом стоят эти же тети. И я понимаю, что не сплю, что это галлюцинация, и она скоро исчезнет, но я их вижу! Спрашивала у других знакомых, которые получали или получают «химию», ни у кого такого не было.

— Что у вас с печенью?

— До сих пор болит. Мне прописали таблетки от цирроза. Я никогда не бухала (смеется), не думала, что у меня будут проблемы с печенью. За нее я не особо переживаю, знаю, она быстро восстанавливается. Было страшнее, что из-за печени не смогу получить две последние «химии». С одной стороны, думала, наконец-то все это закончилось, с другой — а как мой организм отреагирует, нужно же шесть. Но врач объяснила: для профилактики обычно назначают больше, чем необходимо. Обязательный минимум был четыре, я его получила, поэтому переживать не стоит.

Сейчас прохожу гормоно- и радиотерапию. Врачи сказали, что гормональные таблетки мне придется пить около семи лет. Это не страшно, кроме того, что я набираю вес. Но после родов я поправилась на 25 килограммов, а потом сбросила их за шесть месяцев, поэтому не особо переживаю на этот счет. Если что, буду сидеть на диете, хотя ближе к сорока даже с диетой сбрасывается тяжело.

Что касается радиотерапии, то она проходит так: на место, где была опухоль и, например, есть метастазы, концентрированно делают радиационное облучение. Мне назначили 25 сеансов, на которые я хожу каждый день. Из-за этого у меня сожжена кожа подмышкой, на груди, а еще по всему телу пошли родинки. Особенно в том месте, где облучают. У меня сильно начали расти папилломы на глазах. Знаю, в некоторых странах такую процедуру не назначают, так как вредно. Но это не больно, за исключением того, что повреждается кожа. По сравнению с «химией» — детский сад.

— А еще у вас чернеют ногти.

— Это связано с дисфункцией печени. На ногтях появляются бугры, потом они расслаиваются, потом начинают расщепляться. Чтобы этого не было видно, крашу ногти черным лаком в четыре слоя. А на ногах из мизинцев я их просто достала. Это было максимально трэшово.

10 марта Екатерина рассказала в Facebook, что закончила курс радиотерапии. «Мои лимфоузлы чисты, как слеза эльфийской девы! — написала она. — <…> Теперь только гормоны и раз в две недели — визиты к врачу».

«Плакать хочется часто, потому что мозг сейчас в таком состоянии, что его триггерит все»

Каждый день в больнице Екатерина была примерно восемь часов. Помимо радиотерапии, анализов и визитов к врачам она проходит курс реабилитации: разрабатывает левую руку. Большинство времени, говорит ведущая, занимают не процедуры, а очереди. Как с таким графиком еще и успевать работать?

Кацярына Ваданосава падчас працы, снежань 2022 года. Фота: Facebook Кацярыны Ваданосавай
Екатерина Водоносова во время работы, декабрь 2022 года. Фото: Facebook Екатерины Водоносовой

— Тяжело, — кратко отвечает ведущая. — Хожу в больницу с ноутом, работаю в очередях. Мне радиотерапевт даже выписала справку, что мне нельзя работать в очередях. Но если я не буду выходить на работу, я ее потеряю. А для эмигрантки это не лучший вариант, потому что как минимум от этого зависит моя страховка. Если ее не станет, придется платить за лечение. Это первое. Второе — своим отсутствием я подведу ряд людей. Это не только мои соведущие, но и операторский цех, SMM, монтажер, то есть сорву весь процесс.

Скажу, что в тех случаях, где это возможно, руководство идет мне навстречу. Когда мне было совсем плохо и я не могла оторвать голову от подушки, ребята из «Хай ТАК TV» — Денис и Михаил (Денис Дудинский и Михаил Зуй. — Прим. ред.) пару раз вели программу без меня. Но, к моей чести, им это было непросто. Поэтому нам легче записать несколько программ подряд, когда я физически могу, а потом сделать большую форточку.

Сейчас съемки мне ставят так, что я на восемь утра иду на работу, потом еду в больницу и возвращаюсь домой в семь вечера. С одной стороны, это хорошо, и я благодарна людям, которые подстраиваются под меня, а с другой — это дико тяжело. Я понимаю, бедный Денис приезжает в шесть утра на съемки в Белосток из Варшавы, но потом он может вернуться домой, а я иду в центр онкологии и получаю лечение, которое немножко вредит моему организму. Но надеюсь, что скоро это все закончится.

— Как это было — впервые выйти в эфир без волос?

— «На миру и смерть красна». Конечно, было страшновато, но я себя настроила так: лысина — это не порок, а предмет моей гордости. Я выходила в эфир с таким настроением, и это помогло. Были, конечно, комментарии: «Какая страшная женщина, уберите ее из кадра».

— Как вы на это реагируете?

— Никак, не комментирую, не отвечаю и чаще всего даже не баню, потому что когда кого-то банишь, он думает: «Ага, ей больно, я этого и добивался». А еще меня очень закалил 2020-й. Раньше, когда мне прилетало что-то вроде «фу-фу-фу», я переживала: «За что, я же хорошая». А после 2020-го, когда ушла с БТ и мне писали: «Я бы твоих детей утопил в ведре», «Такие, как ты, не должны размножаться», — меня это закалило. Конечно, бывает то, что ранит. Например: «А у нее вообще есть волосы на каких-то частях тела?» Я это переживаю и иду дальше.

Могу сказать, что, если не брать в расчет ботов, все эти комментарии пишут сторонники Лукашенко и люди, обиженные судьбой. Люди, которые выливают на меня свою злость — они же выливают и свою боль. Случается, захожу на их странички в соцсетях и вижу: они несчастны, им не хватает радости.

Кацярына Ваданосава і Міхась Зуй падчас перадачы «Хай ТАК TV». Беласток, снежань 2022 года. Скрыншот відэа "Белсат"
Екатерина Водоносова и Михаил Зуй во время передачи «Хай ТАК TV». Белосток, декабрь 2022 года. Скриншот видео: «Белсат»

— Почему вы не стали покупать парик?

— Потому что это вранье! (смеется) Во-первых, я не хочу врать ни себе, ни людям. Во-вторых, парик из натуральных волос очень дорогой. Я эмигрантка и не могу себе позволить парик за полторы тысячи баксов. В-третьих, я так любила свои волосы, что ни один парик не может с ними сравниться. Здесь для меня сработала формула «все или ничего».

— Вместо парика у вас платок.

— Но я их ненавижу, это просто капец! Я даже лысину ненавижу меньше. Но проблема в том, что мой гардероб сформировался тогда, когда я была с волосами. Я ходила в очень женственных вещах, которые себе шила, вышивала. И когда надеваю их с лысой головой, это выглядит максимально нелепо. Я не утрирую. Нынешняя я не подхожу своим шмоткам. Вот и приходится изворачиваться, чтобы надевать то, что носила раньше, плакать перед зеркалом, навязывая платки, и вступать в конфликт с мужем, который говорит: «Нормально! Нормально!»

— Ему тоже не нравится?

— Нет (смеется).

— Вы как-то писали, что когда организаторы мероприятия узнали, что их концерт вам придется вести лысой, то передумали вас приглашать. Есть ли ощущение, что из-за онкологии рабочих предложений стало гораздо меньше?

— Не знаю, мне же никто об этом не говорит. Если речь о том концерте, то там нужно было играть красивую девушку. А как я буду это делать? Выйду и лысая скажу: «Здрасьте, я такая из себя красавица»?

В большинстве ситуаций люди теперь просто боятся меня беспокоить, и иногда это доходит до смешного. Знаю, например, что белорусы Познани хотели позвать меня и устроить концертик, но сами не решились обратиться. Написали через какие-то десятые руки. С одной стороны, это приятно: люди беспокоятся. С другой — грустно, потому что выступления меня поддерживают. Я люблю, когда меня куда-то приглашают, просят, например, прочитать лекцию о белорусском народном костюме. С удовольствием нахожу возможности приехать и все сделать. Причем даже не за деньги, а бесплатно. Но есть такая штука, что меня не приглашают, потому что я вся такая больная. Истощена и, как говорят, не могу поднять ногу (смеется).

— В том же посте вы рассказывали, что вам не нравится поддержка в духе «у меня тетя/мама тоже болела, сейчас с ней все хорошо».

— Мне приятно и радостно, что люди пишут слова поддержки, но не всегда это те слова, которые хотелось бы почитать. Когда говорят «моя мама болела», «моя тетя болела», мне это сил не добавляет, так как у каждого своя ситуация. Не хочу, чтобы меня сравнивали с человеком, которого я никогда не знала и скорее всего не узнаю. А еще не поддерживает, когда пишут: «Ты такая красивая». Хотя, может, для кого-то наоборот. Все индивидуально. Я же сейчас ненавижу свое отражение в зеркале.

— В какой-то момент вы пошли к психологу.

— Осенью во время «химии» у меня появились мысли о самоубийстве. В 15 лет я уже переживала такую штуку. Тогда у меня была попытка самоубийства. Я напилась таблеток, а потом мне было так плохо, что я чувствовала: действительно умру. Но на каком-то этапе вызвала у себя рвоту. Теперь снова случилось так, что я ненавидела себя, перманентно плакала, не могла смеяться, общаться с людьми и спать. Чувствовала себя так, как пел Вольский: «Лепей не будзе, будзе толькі горш». И это чувство казалось всеобъемлющим. При этом на работе мне в одной программе нужно было веселиться, а в другой — выстраивать психологические конструкции. Это была беда, и с ней необходимо было что-то делать. Когда сильно припекло, я начала искать психолога. С поиском помог BYSOL. Специалистка немножко вставила мне мозги.

— Кстати, вы рассказывали, что эта строка Вольского — ваше кредо. Почему так?

— Не знаю, потому что, как ни странно, я по жизни большая пессимистка. Помню, как психотерапевт спросила: «Вы о таких страшных вещах рассказываете, почему вы постоянно смеетесь?» А я смеюсь и отвечаю: «Не знаю». Не понимаю, откуда идет это недоверие к будущему. Наверное, потому, что будущее мне подкладывает толстых и больших свиней: то папа умрет, когда мне 4 года, то после развода останусь матерью-одиночкой с двумя детьми, то еще что-нибудь. С детства я сталкивалась со смертью, бедностью, была очень недопонятым ребенком. В 15 лет во время попытки самоубийства мне казалось, что в этой жизни я уже сделала все нужное, все перечувствовала, пересмотрела — дальше неинтересно. Теперь понимаю, что дальше интересно, хотя, возможно, и больно. Поэтому держусь.

— В декабре во время путешествия в горы вы написали: «Сегодня думала о смерти только один раз и только один раз плакала! Это достижение, товарищи!» Часто накрывает?

— Плакать хочется часто, потому что мозг сейчас в таком состоянии, что его триггерит все. Доходит до смешного. Не позвали меня сняться в скетче на «Хай ТАК TV» — я плачу. Накручиваю себя: это все потому, что я страшная. Звонит режиссер, спрашивает, могу ли я прийти, чтобы сняться в скетче, — говорю: «Да, но мне нужно выкроить время», — соглашаюсь и снова плачу: «Боже, они не понимают, как мне тяжело». Потом смотрю в зеркало: «Боже, какая я страшная», — и рыдаю. Это не потому, что я всегда такая, просто голова сейчас так работает. Недавно плакала от рекламы. Не шучу. В ней показывали, как люди заботятся о пожилых родственниках, и рассказывали о памперсах для взрослых.

— На такое эмоциональное состояние, наверное, влияет еще и бессонница, от которой вы страдаете уже 12 лет.

— Да, ведь сплю я мало. Это началось, когда родила первого ребенка. Стефу, а потом и Яна я кормила грудью по два года. Причем до последнего дня, пока не прервала кормление, они ели по 10−12 раз в сутки. Спать было невозможно: ночью, например, ребенок всегда под боком, так как в любой момент он может захотеть есть. В результате случилось расстройство сна. Плюс, пока я была в декретах, то работала на нескольких работах. Это выматывало физически, и организм не мог справиться, чтобы я нормально засыпала. А еще я очень переживаю из-за того, что будет. Ложусь в постель — и сразу накрывают мысли: мне завтра надо туда, туда, туда. Из-за этого мое засыпание может растянуться на три-четыре часа. Или, случается, просыпаюсь в четыре-пять утра и уже не могу уснуть.

— Что вы делаете в этот момент?

— Стараюсь заснуть (смеется).

— Как после этого вы встаете и функционируете?

— Фигово. Продуктивность хотела бы получше, но что есть, то есть.

— А еще у вас есть фотосессия ню, которую сделали во время болезни. Трудно было на такое согласиться?

— Когда соглашалась, мне никто не говорил, что будет такая фотосессия. Сказали, готовится проект, который поможет поддержать девушек, болеющих раком. Домой пришла девочка, начались обычные съемки. Вижу, она хочет чего-то другого, а потом говорит: «Екатерина, понимаю, что это для вас очень тяжело…» Я послушала и решила: надо — значит надо. У меня нет пиетета перед своим или чужим телом. Хотя раньше обнаженной я снималась только раз, и ничего хорошего из этого не вышло.

Кацярына Ваданосава падчас вандроўкі ў польскі горад Драхічын, кастрычнік 2022 года. Фота: Facebook Кацярыны Ваданосавай
Екатерина Водоносова во время путешествия в польский город Дрохичин, октябрь 2022 года. Фото: Facebook Екатерины Водоносовой

— Что вам сейчас говорят врачи?

— Врачи у меня классные, но они не говорят, что меня ждет. Может, сами этого не знают или просто хотят, чтобы у меня все было хорошо, и не провоцируют грусть. Не могу сказать.

— И последнее: как во всем этом у вас хватает сил держаться?

— Понимаю, что есть люди, которым сейчас гораздо хуже. Это мои друзья и знакомые. Когда думаю о людях, которые сидят в белорусской тюрьме или воюют на передовой, понимаю: у меня все нормально. У меня есть где жить, есть работа, возможность заниматься творчеством, дети накормлены и здоровы. Да и рак груди хорошо лечится.