Поддержать команду Зеркала
Беларусы на войне
  1. «У нас, вероятно, лучшая команда в истории». Сегодня начинается футбольный Евро — рассказываем главное, что надо знать о турнире
  2. «П**дец, что был при Залужном, сейчас сильно аукается». Интервью с беларусом-танкистом о трофейной технике РФ и проблемах на фронте
  3. Нацбанк опасается «землетрясения» на валютном рынке, а тут еще пришла «санкционная» новость из России. Усиливает ли это риски для нас?
  4. «Мы не понимаем, при чем здесь Беларусь». Минск отозвал своего посла из Еревана, чтобы разобраться, что происходит в Армении
  5. «Пришел пешком с территории Беларуси». Польские пограничники прокомментировали «Зеркалу» инцидент с депортированным беларусом
  6. Лукашенко провел кадровые рокировки среди главных идеологов
  7. На рынке труда — «шторм». Лукашенко отправил решать проблему нового министра — кто стал главой Минтруда
  8. ГУБОПиК задержал за взятки топ-менеджера БелЖД. При обысках у него нашли в тайниках свыше 3 млн долларов
  9. Пашинян заявил, что ни он, ни какой-либо другой армянский чиновник не посетит Беларусь, пока президентский пост там занимает Лукашенко
  10. Беларус, которого депортировали из Польши на родину, выступил по госТВ
  11. Украина развернула целую кампанию и активно наносит удары по системам российской ПВО — вот для чего она это делает
  12. На рынке труда — «пожар», а власти подливают «горючего». Если у вас есть работа и думаете, что вас проблема не касается, то это не так
  13. «Думал, беларусы — культурные люди, но дикий народ!» Репортаж с известного на всю Беларусь украинского рынка в Хмельницком
Чытаць па-беларуску


Тридцатилетний иерей Александр Кухта, он же автор YouTube-канала «Batushka ответит», — один из самых известных священников Беларуси. Полтора года назад он уехал из страны, а на прошлой неделе появилась новость, что он и протоиерей Георгий Рой перешли из Московского во Вселенский патриархат. Над этим решением Александр думал около года. Когда информация о его выборе стала публичной, в адрес батюшки посыпались комментарии в стиле «Иуда» и предложения повеситься. «По поводу всех этих отзывов я не переживаю», — говорит иерей и дополняет, что за его переходом стоит большая мечта. Какая? Об этом «Зеркало» с ним и поговорило.

Александр Кухта. Фото: "Зеркало"
Александр Кухта — один из самых известных священников Беларуси, он же автор YouTube-канала «Batushka ответит». Фото: «Зеркало»

«Год думал, чтобы принять такое решение»

— Во вторник стало известно, что по указу митрополита Вениамина вас бессрочно запретили в священнослужении. Как вы на это отреагировали?

— Это ожидаемо. Митрополит Вениамин не мог поступить иначе. У него не было выбора. Но все равно это очень больно, когда с людьми, с которыми ты делил большой кусок своей жизни, приходится вот так расходиться. Надеюсь, когда закончится война и кризис в Беларуси, мы с ними сможем нормально поговорить — и искренне скажем друг другу: «Христос посреди нас» (древнее христианское приветствие. — Прим. ред.).

— Уже год вы живете в Вильнюсе, как вообще ваши дела?

— Все сложно. После нашего разговора пойду на прием к терапевту, спрашивать, как у меня дела.

— Что с вами?

— Обычная эмигрантская история, когда люди не выдерживают груза ответственности за свою жизнь. Думаю, почти все, кто уезжали из Беларуси, уезжали несерьезно. Так, попробовать или пересидеть год-полтора. Когда случилась война, стало понятно: эмиграция затянется на много лет, и нужно с нуля строить жизнь в другой стране. Я не был готов к такой задаче. А еще сверху наложилась личная история, которую я бы не хотел выносить в паблик. Отсюда появились проблемы с паническими атаками.

— Расскажете?

— Они случаются раз в полтора-два месяца. Один раз меня накрыло в Варшаве во время семейной встречи. Были большие выходные, которые я специально выделил, чтобы провести время с близкими. Все-таки видимся мы довольно редко. Мы долго гуляли по торговому центру, и в какой-то момент мое сознание сузилось до одной единственной проблемы, которую нужно было срочно решить. Все вокруг потеряло смысл. Мне хотелось лишь достать ноутбук и работать. Казалось, я теряю время, а мое время — это мои деньги, которые мне нужны, чтобы выжить. Я куда-то ушел, сел на лавочку и на все попытки родных со мной поговорить отвечал: «Не подходите ко мне, просто не трогайте меня». Благо у меня отец врач. Он довольно быстро сообразил, что происходит, и помог мне выбраться из этого состояния.

— Как случилось так, что вы с отцом Георгием решили перейти под юрисдикцию Константинополя?

— Когда в Украине началась война, несколько литовских священников, которые служили в местной православной церкви Московского патриархата, выступили резко против вторжения. Среди них был и мой близкий друг — отец Виталий Моцкус. Он на тот момент занимал пост канцлера епархии (то есть был вторым человеком в епархии. — Прим. ред.). Из-за антивоенной позиции отца Виталия и других священников лишили сана и по сути выбросили на улицу. Видимо, чтобы другим неповадно было. Тогда эти священники в поисках справедливости обратились за помощью в другую православную церковь — Константинопольскую и перешли в нее.

Я видел отца Виталия в тот день, когда над ним устраивали несправедливый суд. Как и все литовцы, эмоционально он очень сдержан, но за спокойствием я замечал в его глазах боль. Его эмоции передавались мне, и я понимал, что не хочу быть частью организации, которая позволяет себе вот так цинично поступать с близким мне человеком и уничтожать его. Это и стало отправной точкой моих серьезных размышлений.

Потом добавились и другие обстоятельства. Долгое время я находился в Литве в очень странном положении. Я был действующим священником, но, когда обратился к местному епископу с просьбой разрешить мне служить, получил отказ. Как понимаю, из-за того, что дружил с отцом Виталием и остальными лишенными сана священниками, выступившими против войны.

К тому же, снимая ролики для своего YouTube-канала, я почти не мог прямо сказать, что война — это плохо, а бить людей — нехорошо. Мне постоянно нужно было оглядываться на свое церковное начальство в Минске, которое, в свою очередь, оглядывалось на свое начальство в Москве. И я был вынужден все больше и больше подмигивать зрителям и использовать эзопов язык. В конце концов я понял: усидеть на двух стульях не получится. Пора определяться: либо я возвращаюсь в Минск, замолкаю и завязываю с роликами, либо я остаюсь в Вильнюсе и решаю проблему с кляпом у себя во рту.

Александр Кухта. Фото: "Зеркало"
Уже год Александр живет в Вильнюсе. Фото: «Зеркало»

Выбрать второе было очень больно и сложно. Дело в том, что, когда в 17 лет ты поступаешь в семинарию, в тебя закладывают идею о том, что ты священник Русской Церкви (Белорусская православная церковь — это часть Русской православной церкви. — Прим. ред.) и самое страшное, что может с тобой случиться, это если ты потеряешь свой статус. Отказ от него словно предательство высшего уровня. Это ощущение во мне сидело и останавливало от принятия решения.

Определиться окончательно мне, скорее всего, помог переезд в Вильнюс отца Георгия Роя. Мы созванивались, делились друг с другом переживаниями. И в какой-то момент я понял: он тоже всерьез рассматривает вариант перехода. А вдвоем делить ответственность проще. Кроме того, у нас есть общая мечта.

— Какая?

— В Литве очень большая белорусская диаспора. Основная ее часть сконцентрирована в Вильнюсе. Весь год, что я нахожусь здесь, получаю запросы: «Мы хотим приходить на службы, но в контексте всех обстоятельств не можем посещать церкви Московского патриархата». Понятно, что священники на местах редко высказываются за агрессию, но в конечном итоге патриарх, которому они подчиняются, на стороне войны в Украине. И слова о том, что церковь как организация и Христос — это разные истории, тут уже не помогают. Людям все равно сложно ходить в храмы РПЦ.

В Вильнюсе среди белорусов есть гигантский запрос на альтернативу. Поэтому мы с отцом Георгием хотим сделать белорусский православный приход, который будет работать с диаспорой в Литве и по всему миру, и приходя в который людям не нужно будет идти на сделку с совестью и закрывать глаза на позицию церковного руководства по войне и ситуации в Беларуси. Здесь можно будет просто молиться Богу.

— Вы хотите построить храм?

— Есть народная мудрость: расскажи миру о своих планах, и в итоге они нарушатся. Строить храм сейчас нет смысла. Это очень дорогое мероприятие. И мы не уверены, что в этом есть срочная необходимость, ведь храм — это всего лишь стены, а у нас есть гораздо больше задач, которые нужно решать. Первая из них — помочь людям быть христианами.

Как вариант, хотим арендовать в Вильнюсе помещение, которое станет нашим временным храмом. Мы уже присмотрели несколько локаций.

— В новости про ваш переход была информация, что вы с отцом Георгием собираетесь провести пасхальную службу. До праздника остается пара дней, как это все пройдет?

— Мы сейчас проходим суперинтересный квест, который звучит так: организуй службу, не имея на руках ничего — ни храма, ни необходимых предметов, ни хора, ни денег.

— И как это все будет? Онлайн?

— Нет, мы уже договорились с лютеранами об аренде их храма в пасхальную ночь. Он находится по адресу Vokiečiu g. 20. Там очень красиво. Литургия начнется в 00.00, в ночь с субботы на воскресенье. Приходите все, кто живет в Вильнюсе. Мы будем очень вам рады!

«Некоторые священники-блогеры из России решили, что лучший христианский метод в такой ситуации — это сказать своей аудитории „фас“, и указать на меня»

Александр Кухта. Фото: "Зеркало"
После того как Александр рассказал о своем переходе под юрисдикцию Константинополя, в его сторону полетело немало злых комментариев. Фото: «Зеркало»

— В марте вы перешли под юрисдикцию Константинополя. Что чувствовали в тот момент? Появилось ли ощущение «я — предатель», которое вас так пугало?

— Нет смысла говорить о предательстве, ведь я просто сменил церковное гражданство. Но все также остался православным христианином и священником.

— А что внутри творилось?

— Я знал, что большая часть моих коллег-священников меня не поймут. Так и случилось. Например, некоторые священники-блогеры из России решили, что лучший христианский метод в такой ситуации — это сказать своей аудитории «фас», и указать на меня пальцем. Как итог, под постом в телеграме, где я рассказал о своем переходе в другую юрисдикцию, набежало много озабоченных охранителей, которые в самых разных формах прокляли меня, сказали, что я Иуда, и предложили повеситься. А гомельский архимандрит Савва (Мажуко) даже стихотворение по этому поводу прочел. Суть его в том, что идет Вторая мировая война, и мать отправляет сына на фронт. Спустя какое-то время сын возвращается, и мама спрашивает: «Почему ты пришел?» А сын отвечает: «Ушел». Дальше автор описывает тяжелый материнский взгляд и ее слова: «Будь ты проклят!» Эту фразу отец Савва, насколько я понимаю, кидает мне в спину.

Вся эта история показывает, насколько может быть сильной пропаганда. Как она заряжает людей на борьбу за какие угодно ценности, кроме христианских. Доходит до того, что один священник кидается проклятиями в другого. Я специально ничего из тех комментариев под своим постом не удалял. Разрешил резвиться всем, чтобы сохранился документ эпохи.

По поводу этих отзывов я не переживаю. Как сказано в Евангелии, нужно оставить мертвым погребать своих мертвецов. Но все равно внутри я проживаю трагедию, ведь хотелось бы жить в другом мире, где нет всей этой боли. И где можно служить в той церкви, которая меня вырастила, не испытывая внутреннего конфликта. Но если я останусь, то скорее всего это закончится плохо: либо я скажу что-то такое, из-за чего меня выгонят, либо я дальше буду молчать и сгорю в борьбе с самим собой. Так что мой переход в Константинопольскую церковь это не какой-то геополитический выбор, а попытка сохранить себя в тех сложных условиях, в которых мы все оказались.

— Не думали, что ваш переход под Константинополь и организация церкви может привести к какому-то религиозному расколу среди православных белорусов?

—  Как раз наоборот. Мы спасаем белорусов от церковного раскола, потому что предлагаем им легальную альтернативу. Насколько я вижу ситуацию внутри Беларуси, большáя часть людей перестала ходить в церковь, а те, кто остались, начали группироваться по принципу — тут моя песочница и люди близких мне взглядов, в том числе и политических, а в другие песочницы я не хожу, потому что там враги.

Поскольку технически у людей нет альтернативы (пойти в православных храм не под РПЦ), они вынуждены делать вид, что они едины. И как долго эта ситуация может продолжаться, никому не известно. Но рано или поздно крышу сорвет, и будут попытки организовать очередную независимую церковь. Поэтому то, что делаем мы с отцом Георгием — помогаем снять напряжение и удерживаем людей в здоровом православии. То есть, повторюсь, спасаем Беларусь от церковного раскола.

— Вы сказали, что после начала войны значительная часть людей перестала ходить в храмы. Откуда у вас такая информация?

— У меня нет статистики. Все, на что я могу опираться, — это ощущения священников, с кем общаюсь. И здесь отзывы довольно противоречивые. Часть батюшек говорят, что в их приходах ничего особо не изменилось. В основном это касается городских церквей, которые ориентируются на захожан. Так мы называем людей, которые ходят в церковь два раза в год — на Пасху и поставить свечку.

Но те священники, которые ориентируются на системную работу с людьми, говорят, проблема есть. И заключается она в том, что общее отношение людей к церкви скорее негативное, хотя три года назад, до всех кризисов, оно было нейтрально-положительное. Поэтому сегодня, прежде чем начать людям что-то говорить о Боге, их нужно «достать» из ямы этого не очень хорошего отношения к церкви.

Александр Кухта, Вильнюс, 12 апреля 2023 года. Фото "Зеркало"
Александр Кухта говорит, что переход спасет белорусскую церковь от раскола. Фото: «Зеркало»

«Стратегию заткнуться и не отсвечивать я считаю нормальной»

— Как вы отнеслись к позиции патриарха Кирилла, которую он занял в начале войны?

— Война — это страшное испытание, в котором каждый выбирает свою стратегию выживания. Стратегию заткнуться и не отсвечивать я считаю нормальной. Почему? Потому что быть героем дано не всем. И мы не можем требовать от людей идти на подвиг, если они сами этого не хотят.

Так вот, если бы на уровне официальной риторики наши епископы, в том числе и патриарх Кирилл, просто молчали, я бы их понял. Идти грудью на амбразуру — это только добровольный выбор. Но когда, пытаясь сохранить себя, свой комфорт в жизни и свои привилегии, вы топите других в крови, мне не хочется иметь с вами никаких общих дел.

— Есть ощущение, что большинство белорусских православных священников либо не замечают войны, либо даже поддерживает российскую агрессию.

—  Я ни разу не социолог, но у меня есть теория. Поскольку БПЦ достаточно большая и священников у нас много, то, наверное, их отношение к войне такое же, как и в среднем по больнице среди белорусов. Все-таки священники — они не с Марса прилетели. Они часть общества, в котором живут. Поэтому мне не кажется, что ваше ощущение верно.

И потом: многие белорусы знают телеграм-канал «Хрысціянская візія». Он один из самых авторитетных новостных ресурсов о религии в Беларуси. «Зеркало» тоже часто ссылается на его материалы. А ведь большáя часть его авторов — это священники разных конфессий.

Просто сейчас такое время, когда голоса милитаристски настроенного меньшинства легальны, и их громко слышно. А голоса людей, которые все это кровавое безобразие не поддерживают, либо заткнуты кляпом, либо звучат очень тихо. Ведь цена антивоенной позиции высока.

— Возможно, это слишком нравственный вопрос, но почему тогда белорусские священники, которые против, не объединятся и не выступят с каким-то заявлением, осуждающим войну?

— А почему белорусы не объединятся и не выступят против? Это примерно такой же вопрос. Если говорить с начала большого кризиса — с 2020 года, то я считаю, что православная церковь показала себя достаточно неплохо. Хорошо помню, как священники высказывались, массово ходили по тюрьмам, прятали людей в храмах, писали петиции. Они действительно были активной частью общества, которая боролась с насилием и несправедливостью.

Но потом, когда в протестном движении наступил кризис, цена слова стала очень высокая. Пространство для свободы, в том числе и у священников, начало все больше и больше сужаться, а выходить за его пределы стало дорого и страшно.

Вспомним, что православные священники в большинстве своем женаты, у них есть дети, они, как и другие люди, связаны обязательствами. К тому же, стратегия государства разрушать горизонтальные связи во всех сферах коснулась и церкви.

— Ваше мнение, что в 2020-м православная церковь показала себя «достаточно неплохо». Сложно принять эти слова, когда вспоминаешь, что рядом с Александром Лукашенко в тот период был митрополит Вениамин.

— В момент начала кризиса у нас был другой митрополит, митрополит Павел. Он, напомню, ходил в больницу к избитым протестующим. К тому же, вспомните гродненского архиепископа Артемия, дело всей жизни которого уничтожили из-за его позиции.

— В 2020-м вы дежурили в волонтерском лагере на Окрестина, в котором помогали вышедшим из ЦИП и ИВС. Поговаривали, вас даже внутрь изолятора пускали.

— Нет, я не был по ту сторону. И, насколько знаю, никто из священников тоже там не оказывался. Зато есть другая история. В первые дни после выборов в хаосе стихийного лагеря за углом изолятора я тормозил приезжающие скорые и пытался уговорить врачей перевезти задержанным воду, средства гигиены. Не все соглашались, но мой подрясник сильно упрощал коммуникацию.

— Как вы убеждали медиков?

— Многих и убежать было не нужно. Люди сами хватали пакеты с необходимым и распихивали их по укромным углам в машине. Некоторые смущались и боялись, но не решались мне отказать. С жестким «нет» я столкнулся всего один или два раза. Людям было страшно. Они не хотели рисковать. И я их прекрасно понимаю, потому что, как мы обсуждали выше, нельзя заставлять кого-то быть героем.

— Из-за вашей активности у изолятора к вам были какие-то претензии от руководства БПЦ?

— На следующий день после того как я оказался на Окрестина, связался с митрополитом Павлом и попросил о встрече. Когда мы увиделись, я описал ему то, с чем столкнулся. Помню, он мне сразу не поверил. Взгляд у него был: «За кого ты меня держишь». И я его понимаю: за сутки до этого, когда человек, который вышел из изолятора, рассказывал мне, что с ним делали, я реагировал так же. Тем не менее митрополит дал мне разрешение находиться в лагере и помогать людям. Но с условием не вмешиваться в политику.

— Вы вот так легко могли позвонить митрополиту на мобильный и попросить встретиться?

— Первый раз я связывался с ним через посредников, а потом уже звонил лично, когда была необходимость.

— А что это за необходимость?

— Помните была история, когда священники просили людей не подходить близко к стенам Окрестина, чтобы не провоцировать ОМОН применять силу, и были готовы стать живым щитом, если столкновение случилось бы? Тогда я тоже звонил митрополиту.

— А с митрополитом Вениамином вы пересекались? Что он за человек?

— Да, мы пересекались. Могу сказать лишь за себя: мне он ничего плохого не сделал.

Александр Кухта под изолятором на Окрестина. Минск, август 2020 года. Фото: TUT.BYМи
Александр Кухта под изолятором на Окрестина. Минск, август 2020 года. Фото: TUT. BY

«Мне было очень страшно, но я не мог отказаться, потому что получил запрос: „Человек умирает от голода, и у тебя есть возможность спасти его жизнь“»

— Как вышло так, что вы служили панихиду по Роману Бондаренко?

— Когда стало известно о смерти Ромы, я сам нашел его родных и предложил им свою помощь. Мне это было важно, ведь я искренне сопереживал их боли и хотел помочь теми ресурсами, что у меня были. Кроме того, я боялся, что родные могут зайти, скажем, не в ту церковь и столкнуться со священником, который их оттолкнет. И я хотел отгородить их от этого.

— Во время интервью TUT.BY родные Романа рассказывали, что перед похоронами за ними следили, их телефоны прослушивали. Вы за собой что-то подобное наблюдали?

— Я такого не замечал. Скажу так: напрямую контактов с КГБ у меня после этой истории не было.

— А после других?

— Нет. Органы напрямую никогда со мной не связывались. Однако звоночки того, что вокруг меня рыщут, были. Хотя, возможно, это просто играла моя фантазия.

— В январе 2021-го, когда Игорь Лосик уже около месяца голодал, вы обратились в Следственный комитет с просьбой освободить его до суда под ваше поручительство. Почему вы на это пошли? Игорь ваш знакомый?

—  Нет, мы не были знакомы. Со мной связался адвокат Игоря… Понимаете, в современной Беларуси работа адвоката не только и не столько заключается в том, чтобы представлять интересы своих подопечных в суде, сколько в том, чтобы бороться за их жизни и здоровье.

Так вот, адвокат рассказал, что в белорусском законодательстве есть интересный пункт: если человек задержан, то до суда его могут отпустить под поручительство двух и более уважаемых членов общества. Не помню, как это точно называется в законе. Друзья и коллеги Игоря, к которым обращался защитник, не захотели вписываться. Оно и понятно, потому что всем было страшно. Тогда адвокат подумал, что самые уважаемые члены общества — это православные батюшки (смеется)! И мы с отцом Георгием Роем на это согласились.

Мне было очень страшно, но я не мог отказаться, потому что получил запрос: «Человек умирает от голода, и у тебя есть возможность спасти его жизнь». Мы составили обращение в Следственный комитет и, поскольку это были уже какие-то критические дни голодовки, вышли в публичное поле. Мне кажется, мы тогда предложили очень красивый выход из тупика, который позволял сохранить лицо как Игорю, так и государству. О чем я? Смотрите, у нас было две стороны. Одна говорила: «Я есть не буду, я умру. Пожертвую собой во имя правды». Позиция другой: «Пожалуйста, умирай. Одной сакральной жертвой больше, одной меньше, нам все равно». А мы вызывали огонь на себя и предлагали государству удовлетворить требования Игоря, но не потому, что он голодает, а потому, что мы попросили. Но нас не поняли.

— Почему?

— Не знаю. Возможно, не хотели понять. Игорь в итоге начал есть и выжил, но подробностей его выхода из голодовки не знает никто. Подозреваю, там могла быть очень болезненная история.

Я же после всей этой ситуации морально выгорел. Потому что каждый такой поступок — это большой риск, ценой которого может оказаться твоя свобода и свобода твоей семьи. А у меня таких историй к тому времени накопилось прилично. И я просто сгорел. Это было обычное эмоциональное выгорание. Ты понимаешь: у тебя нет сил, желания и никаких ресурсов делать что-то, кроме привычных, бытовых дел. Ты просто хочешь забиться в угол, где тебя не найдут, и зализывать раны. Поэтому я и пропал из публичного поля на целый год. Аж до самой войны.

— Что случилось после войны?

— Я волонтерил в лагере на польско-украинской границе. Столкнувшись с чужой сильной болью, я понял, что исцелился. Это интересный эффект.

— Когда и почему вам пришлось уехать из Беларуси?

— Я работал в одной из IT-компаний, и у меня появилась возможность релоцироваться. Во-первых, это было интересно само по себе. Во-вторых, и главных, в тот момент я уже жил с постоянным давящим ощущением, что за мной придут. А еще переживал, что, возможно, это все (речь про политический кризис. — Прим. ред.) очень надолго. Можно потерпеть год, два или даже пять. Но что, если это на всю жизнь? Поэтому где-то месяца за полтора до начала войны я уехал во Львов. Старался как-то обустраивать там свою жизнь. Снял квартиру возле детского садика, завел себе сим-карту. Пытался понять местный менталитет. Оказалось, львовяне вообще ни разу не белорусы. Они думают совершенно по-другому. Видимо, Господь поставил в них другую прошивку (смеется).

— Что вы имеете в виду?

— Я утрирую, но вот, например, очередь за хлебом. У нас это просто очередь. А у них какой-то мини-базар. Все со всеми начинают разговаривать. Незнакомые люди вдруг обнаруживают общих знакомых или обсуждают геополитические события. И ты стоишь посреди этого балагана и думаешь: «Зачем мне знать, что у моей соседки справа есть двоюродная тетя, которая недавно полетела отдыхать в Афины?» Но поздно. Голова уже забита (смеется).

А потом к очереди приходит новый человек, и он обязательно попробует встать перед всеми. Не потому, что он плохой или наглый, а потому что: «А почему бы и нет? А вдруг прокатит?» Очередь ему говорит: «Уважаемый, вас тут не стояло». И человек абсолютно спокойно отвечает: «Ну, не прокатило так не прокатило», — и уходит в конец.

Александр Кухта. Фото: "Зеркало"
Год Александр был и священником и айтишником. Фото: «Зеркало»

«Когда переехал в Вильнюс, уволился из IT — и сейчас я свободный художник»

— Как вы оказались в Вильнюсе?

— Когда началась война, я особо не выбирал, куда ехать. Рядом была польская граница, у меня в Польше брат, и я подался к нему, чтобы отдышаться. В тот момент моя семья еще была в Минске. Я не успел вывезти их во Львов до войны, а после встал вопрос: куда их забирать? Литва оказалась страной, где мы смогли очень быстро получить гуманитарные визы. Но главное, Литва ментально близка белорусам и с ней у нас много общей истории. Помню впечатление, когда с супругой пошли в местный Национальный музей. Бродя по его залам, я ловил себя на мысли, что нахожусь в учебнике истории. Вот легендарные князья Гедимин, Миндовг, Витовт, вот Грюнвальдская битва, слуцкие пояса. Я шел по музею и понимал: я дома. Плюс сам Вильнюс. Ты гуляешь по проспекту Гедимина, по улице Ягайло. Этот город — очень похож на Гродно, только в несколько раз больше.

А еще Литва — маленькая страна, которая не стремится никому ничего доказывать. Литовцы просто занимаются своей жизнью. И в этом смысле Литва похожа на Беларусь, которая тоже хочет, чтобы ее оставили в покое.

— Как тут обустроена ваша жизнь?

— Когда переехал в Вильнюс, уволился из IT — и сейчас я свободный художник. Занимаюсь видео, часто это коммерческие заказы. Одно время был в команде, которая снимала передачу для литовского телевидения. Понятно, в текущей работе денег не так много, как я бы хотел, но у меня появилось достаточно времени и ресурсов, чтобы заниматься блогом и говорить простые и нужные слова о ненасилии, которые должен говорить священник.

— Кстати, в начале беседы, рассказывая о том, как снимаете ролики, вы обмолвились, что, оставаясь под юрисдикцией Московского патриархата, были вынуждены все больше и больше не говорить с подписчиками открыто, подмигивать им. Почему вы не могли говорить прямо, вы же давно не в Беларуси?

— Я прекрасно понимал, что очередной мой ролик может возбудить кого-то из властьимущих. Они придут к моему правящему епископу, и он, возможно, не желая зла мне лично, но не имея другого выхода, отправит меня под запрет. В итоге подготовка каждого выпуска превратилась в торговлю с собой: насколько я готов рисковать и говорить прямо. На кону стояла возможность быть священником. А я очень дорожу этим.

— Как так получилось, что вы стали и священником, и айтишником?

— Я столичный парень из благополучной семьи, которого родители всегда пинали и устраивали в лучшие школы. Поэтому сначала я учился в физико-математической гимназии № 50. Математику у меня, кстати, преподавала Юлия Романовна Ливянт, которая сейчас в СИЗО. Помню ее месседж, когда мы заканчивали девятый класс: «Ребята, постарайтесь поступить куда-нибудь. Не потому, что вам так нужно поступить, а потому что у вас появится уникальный опыт сдачи экзамена, и после 11-го класса будет проще». И вот я ради прикола пошел сдавать экзамены в Лицей БГУ, где был дикий конкурс, человек 12 на место, — и поступил.

После выпуска все мои друзья-одноклассники пошли на мехмат или ФПМ БГУ (факультет прикладной математики. — Прим. ред.) и в конечном итоге стали крутыми программистами. А я смотрел на них и думал, что их история — это моя альтернативная судьба. Если бы я не стал священником, то был бы кем-то как они. И мне всегда было очень интересно попробовать прожить еще и эту свою альтернативную жизнь.

А еще я хотел быть, как это принято на Западе, финансово независимым священником, то есть тем, кто живет не за счет пожертвований, а за счет собственной зарплаты. Поэтому я искал выходы и последний год перед войной работал в IT.

— Как вы совмещали работу в IT и священника?

— Я начинал как второй священник в поселке Михановичи. Там маленький храм, и нет необходимости в двух священниках. Но я осознанно пошел туда, чтобы иметь время заниматься чем-то еще: делать YouTube-канал, работать. Потом, когда я стал клириком минского прихода, мы с настоятелем договорились: я служу в пятницу вечером, субботу утром, а в остальные дни — работаю.

— А как вообще вы стали священником?

— Сам не знаю, как так получилось. Просто лет в 15−16 я понял, что хочу поступить в семинарию. У меня не было момента, чтобы я проснулся утром и решил: нужно бросать все и уходить в священники. Нет, это было какое-то естественное движение, естественная эволюция, которая в итоге привела меня туда, где я есть сейчас. Для меня самого это загадка, ведь окружение не особо располагало к такому выбору. Мои родители верующие, но, примерно, как все. Мама учительница, папа военный врач. Каким-то особым религиозным фанатизмом они никогда не страдали.

Александр Кухта. Фото: "Зеркало"
Кризис веры — это нормально, говорит Александр. Фото: «Зеркало»

«Важно понимать, что желать кому-то смерти — это, по сути, быть готовым взять пистолет и застрелить человека»

— На выходных Пасха. Многие пойдут в церковь. Что бы вы сказали белорусам, которые хотят ходить в храм, но им неприятно молиться за патриарха Кирилла, которого всегда упоминают во время служб?

—  Важно понимать, что такое поминовение в церкви. Например, мы молимся о богохранимой стране нашей Беларуси, властях, воинстве и ее народе. Рядом могут стоять два человека. Один будет воспринимать это как: «Господи, спасибо тебе за нашего прекрасного президента, за то, что он железной рукой держит нашу страну». Второй: «Господи, да сколько уже можно?! Дай ты им мозги, мужество — и все, что угодно, чего им не хватает, только чтобы они ушли». Каждая из этих молитв искренняя, и каждая имеет право на существование, потому что церковь лишь предлагает темы для молитвы, но она не навязывает тон, в котором мы должны говорить с Богом.

А еще имя патриарха Кирилла поминают все другие православные патриархи. В том числе и Константинопольский патриарх Варфоломей. Какой он при этом выбирает тон, мне неизвестно. Но когда я молюсь за своих братьев-священников, которые поддерживают войну, я прошу Бога о том, чтобы он открыл им глаза на происходящее.

— На днях смотрела «Жизнь-малину» с Ингой Хрущевой. В интервью Никита Мелкозеров спрашивал у собеседницы: «Смерть Путина или смерть Лукашенко?» Как быть, когда так злишься на кого-то, что желаешь ему смерти?

—  Я против смертной казни. Важно понимать, что желать кому-то смерти — это, по сути, быть готовым взять пистолет и застрелить человека своими руками. Вы готовы на это?

Есть хороший пример во «Властелине колец», когда Братство идет через Морию, Фродо вдруг замечает, что за ними следит Голлум, и предлагает Гендальфу убить это мерзкое существо. А Гендальф останавливает его руку и говорит: «Многие из живущих достойны смерти, а многие из умерших — жизни. Ты можешь возвращать к жизни? То-то же. Тогда и не спеши осуждать на смерть».

— И последнее, как продолжать верить в бога, когда вокруг столько зла и несправедливости?

— Скажу про себя: кризис веры — это нормально. Это возможность переосмыслить свои отношения с Богом, даже если в процессе нужно будет отойти от него. Ведь каждый такой цикл сближения и отдаления дает новое знание о себе, о Творце и об этом мире.
Просто отпустите ситуацию и скажите Богу: «Господи, все сложно. Выведи как-нибудь». Если это сказать с чистым сердцем, то жить станет проще.