Поддержать команду Зеркала
Беларусы на войне
  1. Похоже, Лукашенко уже начал свою предвыборную кампанию. Перед каждыми выборами он делает одно и то же — вспоминаем, что именно
  2. Глава Минфина так рассказал в парламенте о ситуации с госдолгом, что «возбудил» Гайдукевича — депутат придумал, как не возвращать займы
  3. В Минобре всерьез взялись за стихийные очереди для проставления апостиля
  4. КГБ теперь требует переводить «компенсации» за донаты одному государственному центру. Рассказываем, что за он и куда идут деньги
  5. Путин хочет создать коалицию стран, которую будет позиционировать как альтернативу НАТО. Вот на кого, кроме Северной Кореи, он рассчитывает
  6. Пропаганда пыталась очернить Польшу — но, похоже, тем самым признала, что в Беларуси есть концлагеря и «фабрика смерти». Вот в чем дело
  7. В Минске за час вылилась четверть месячной нормы дождей. Что натворила пролетевшая над Беларусью буря
  8. Лукашенко опять пожаловался на беларусов. Что на этот раз
  9. Украинские пограничники отреагировали на «предупреждение» беларусских: «Лучше бы они предупредили свою главную провокацию»
  10. Прослушивали, похищали рукописи, избили, заставили эмигрировать и поливают грязью сейчас. Как власти издевались над Василем Быковым
  11. «Честно? Всю Украину надо забирать». Поговорили с экс-вагнеровцем, который после мятежа Пригожина жил в Беларуси и вернулся на войну
  12. «К сыновьям Лукашенко три раза в день подбегает кто-то с палкой, бьет и убегает». Поговорили с необычным «решалой» проблем в Беларуси


Освободившийся две недели назад из заключения правозащитник Леонид Судаленко покинул Беларусь. Руководитель гомельского отделения правозащитного центра «Весна» был задержан в январе 2021 года и провел за решеткой 2,5 года. В интервью сайту «Весны» он объяснил, почему принял такое решение. Приводим фрагмент его монолога.

Леонид Судаленко. Фото: Facebook / Leanid Sudalenka
Леонид Судаленко. Фото: Facebook / Leanid Sudalenka

— После освобождения я, как и требовали эти правила, в течение трех дней должен был стать в милиции на учет. И когда я пришел туда, стал на учет, опять же эти отпечатки пальцев, опять же эти процедуры… У меня менее тяжкое уголовное преступление, по которому я был осужден, поэтому в течение двух лет снимается судимость. И в течение этих двух лет я должен еженедельно в 11 часов ходить в милицию, Советский РОВД города Гомеля по месту жительства, на такие профилактические беседы.

Хоть у меня такое преступление, не тяжелое, но ведь вы знаете, что моя статья подпадает под экстремистскую «народную» статью — 342. И, кроме того, моя же фамилия в этих базах экстремистов, которую правительство утвердило. И, конечно, меня не оставляли в покое, потому что кроме того, что я один раз сходил в воскресенье (после освобождения) туда в РОВД, там показали фильм о «наркоманах» в актовом зале, собрали где-то около 40 человек, отметили, что я появился. И когда я становился на учет, предупредили: если я не приду, то должен пояснить, и если у меня не будет какой-то причины, заслуживающей доверия (например, заболел), тогда это будет нарушение, должны составить протокол административный, как они сказали, до 100 базовых величин штраф или 15 суток ареста. И вот такое в течение двух лет. И такая вот перспектива у меня вырисовывалась.

Кроме того, они приходили ко мне к дому, просто включали видеорегистратор, знакомили меня под личную подпись, что, например, первого августа в 11.45 я находился дома. Я им говорю: «Что это, домашняя химия, что ли? Я отбыл наказание, у меня есть справка об освобождении, что это и зачем?» Они говорят: «Ходили и будем ходить, даже ночью можем прийти». Кроме того, если я выезжаю на более чем три дня из города, то я должен разрешения спросить у них, так как это тоже нарушение. Одним словом, обложили вот так, и в таких условиях — я еще ничего не делаю, а уж вот столько ограничений у меня, такая вот дискриминация.

Я в воскресенье посмотрел у них это их кино, а вечером они опять ко мне приходят — опять же под регистратор это все. И там, где я был (в колонии. — Прим.), каждый день более чем по десять раз проверки — я же носил, как и другие политические, желтую бирку: профилактический учет. А когда такая звучала команда: «профучет восьмого отряда построение» — надо было в «локалку» спуститься, построиться, приходит милиционер и под видеорегистратор опять же всех перечисляет… И здесь (на свободе. — Прим.) опять же такие ограничения.

На чем они базированы? Я понимаю, что защиты нет, суда нет — даже я, юрист, правовед, и я не смогу сам себя защитить. Вот эти ограничения — они завтра на меня составят один протокол, другой, обложат этими крупными штрафами, и потом я невыездной буду — и что делать? Я пробил себя по этой базе милицейской и увидел, что у меня не было никаких денежных заимствований перед государством, штрафов неуплаченных — выезд мне был разрешен. Это потом я уже узнал, что кроме этого официального списка существуют еще на границе и неофициальный, и что касается «экстремистов», то точно не пропускают через границу. И конечно, тем людям, которые оказали мне помощь, чтобы я уехал — это фонд BYSOL, — благодарю их. Ведь на самом деле, если бы я поехал прямо на границу, наверное, меня бы не пропустили, а наверное, и задержали, если бы они видели, что я уезжаю через такой официальный канал.

Тяжело далось мне решение о выезде, потому что у меня обыски за две недели до моего задержания прошли, и дома, и в офисе, и у меня было время 14 дней, чтобы уехать, и я тогда с гордо поднятой головой — еще другие были времена — говорил: «Пусть они уезжают, а я никуда не поеду». Тогда на самом деле я еще не испытывал всей мощи этих репрессий. <…>

У меня семья, жена, сын школьник, в девятый класс пойдет в сентябре — и трудно было принимать решение, потому что я не один, я с семьей, семья морально не готова ехать, и, конечно, я в такой ситуации сложной… Жена сказала: «Лучше я к тебе буду ездить в Вильнюс (куда уехал Леонид. — Прим.), чем в тюрьму в Витьбу (где находилась колония, в которой сидел Леонид. — Прим.)». Тем более, что если бы меня по-новому судили, то я был бы уже не в Витьбе, потому что Витьба — это общий режим, и такая более-менее лайтовая колония, как говорят, по сравнению с другими, хотя я в других местах не был. Но если уж по второму разу меня судили, это был бы уже строгий режим, и я бы, наверное, где-то уже бы в Оршу поехал, а это более сложные условия были бы.

И вот, исходя из всего этого и видя такое пристальное внимание к моей личности со стороны милиционеров, я все же принял решение уехать. Сам себе отвечаю и сам себя накручиваю, что я в командировке, и готов что-то делать, какую-нибудь общую работу выполнять, чтобы моя иностранная командировка — не только моя, а всех нас — как можно скорее закончилась, потому что я на самом деле не планирую всю свою оставшуюся жизнь провести в эмиграции. Я хочу вернуться к дому, на родину, все мое там.