Поддержать команду Зеркала
Беларусы на войне
  1. На госТВ отчитались о задержании брестчанина и двух россиян — утверждается, что они готовили теракты на российской железной дороге
  2. Минобороны объявило внезапную проверку готовности. В Украине успокоили: «У Беларуси нет сил для вторжения»
  3. В Минске огласили приговор хирургу Елене Терешковой
  4. Пока ВСУ отбивают атаки почти на всех направлениях, Россия продолжает попытки построить антизападную коалицию
  5. «Пугали, если много нас уедет, классному будет плохо». Беларусские абитуриенты рассказали «Зеркалу», почему решили поступать за границу
  6. Путин назвал возможное поражение России в Украине «концом государственности» и намекнул на ядерный ответ — что стоит за угрозой
  7. «Пережиток прошлого». Президент Азербайджана предложил упразднить «бесполезное» объединение, в которое входит Беларусь
  8. А вы знали, что в начале войны СССР даже пытался наступать сам? Вот почему 22 июня 1941-го для Красной армии произошла катастрофа
  9. Сикорский: Польша рассматривает возможность закрытия оставшихся двух пунктов пропуска на границе с Беларусью
  10. Грозовые «качели» не останавливаются. Какая погода ждет беларусов в выходные
  11. Лукашенко загорелся новым спортивным мегапроектом. На этот раз поручил за пять лет построить в каждом регионе вот такой комплекс


Майдан воюет больше восьми лет и за это время насмотрелся всякого: гибли сослуживцы, близкие друзья, некоторых разрывало на части. «Прилетало» рядом и с ним самим — боец считает, что жив, потому что каждый раз везло, но честно признается, что боится: везение однажды может закончиться. У Майдана посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) — с этим диагнозом сталкиваются многие, кто пережил тяжелые травмирующие события, как постоянно случается на войне. Он честно рассказал «Зеркалу», как видит то, что происходит на позициях, а также что чувствует и думает человек с искалеченной психикой.

Фото: facebook/GeneralStaff.ua
Украинский военнослужащий на позиции во время полномасштабной войны с Россией. Фото: facebook/GeneralStaff.ua

«Хлопнуло нормально, я аж охр***л. Не мед с этим жить»

Украинцу с позывным Майдан сейчас 38 лет. Из них почти девять связаны с войной. Он говорит, что за все время не на фронте провел в сумме полтора года и, если бы Россия не напала 24 февраля, прошел бы «все сектора Луганской, Донецкой областей». В этом интервью Майдан не раз скажет, что устал быть военным и хочет простой мирной жизни. Но в самом начале, когда зарождался конфликт на Донбассе, он рвался в армию.

— Я из города Кропивницкий. В 2014-м приехал с Майдана, вступил в местную самооборону (общественное движение «Самооборона Майдана», которое создали протестующие после разгона «Беркутом» людей 30 октября 2013 года, структуры появлялись в разных городах Украины. — Прим. ред.). Просто не мог на все это смотреть спокойно: я не люблю обсуждать на кухне — мне надо брать и делать своими руками. Подорвал с***у, как говорится, и пошел. Но я не служил срочку, так меня в армию сначала не брали. Забрали с третьего раза, военник сделали за 20 минут. Это было в сентябре. Служил в пехоте. Потом — в морской пехоте, а потом стал туда не годен, потому что контуженный, короче. И опять вернулся в пехоту. Как-то так, — говорит Майдан.

Недавно он со своим подразделением вышел из-под Бахмута, там стояли на передовой. Когда мы разговариваем, Майдан «в больничке», после очередной контузии. Их за все время он получил четыре. Контузии влияют на память и слух. Из-за них отвечает короткими фразами, иногда — отвлеченно, отрывисто. «Крайнюю» контузию украинец вспоминает так:

— От нас метров 400 — и русских видно было. Если б они только со стрелкового стреляли… А они ж гахают таким, что от людей одни тряпки разлетаются, если попадет. Крайний раз рядом прилетела мина, как обычно. Но я осколков не нахватался! Хотя хлопнуло нормально, я аж охр***л. Голова кружится, х**во. Но это, можно сказать, еще так, чуть-чуть. Просто мне на больные уши и чуть-чуть хватает… После травмы, короче, к травматическому отиту добавился гнойный: из уха течет. Слышу на одно плохо вообще.

О том, как все контузии переносил организм, боец отвечает кратко:

— Ну как? Не мед, как говорится, с этим жить. С этими болезнями. Приобретенными. Ты можешь продолжать работать дальше, но неэффективно. Как ни называй, «баротравма» там, еще как-то. Ребята, контузия есть контузия.

Еще у Майдана в руке осколки. Но это, говорит, тоже мелочи.

— Да мне «подствольник» (граната из подствольного гранатомета, который вешается на автоматы Калашникова. — Прим. ред.) в Луганской области когда-то забросили в окоп: не понравилась работа моего пулемета. А я почти всю ленту доработал, чуть-чуть там оставалось. И вот это меня «затрехсотили». Но там маленький осколок. Это фигня все. Вот у пацанов осколки — они жить мешают им, поняла? И им говорят: «Операция — в плановом режиме». А в плановом режиме — это после войны.

Украинский военнослужащий с позывным Майдан. Фото предоставлено собеседником
Украинский военнослужащий с позывным Майдан. Фото предоставлено собеседником

Майдан вспоминает, что воевать учился уже когда попал в зону боевых действий. Это он списывает на наследие советской армии в Украине. Но говорит, что до полномасштабной войны солдатам было легче.

— Крайние годы все эти местные чувачки — луганские, донецкие [сепаратисты] - вообще воевать не хотели. Пацаны им туда насыпали, а они молчат. Ну, молчите — и ладно, нафиг вы нам нужны. Стоим на постах да и все. А поначалу у нас минометные обстрелы были, артиллерийские. Тогда больше, мне кажется, стреляли по нам. Наши отвечали, но с опозданием: те уже уехали, никого нет, а они туда гатят.

Но ДРГ (диверсионно-разведывательные группы. — Прим. ред.) ходили, и часто ходили! Приходилось и мне погахкать (пострелять. — Прим. ред.). А что делать? Сразу [когда стреляешь по противнику] ни о чем не думаешь. Делаешь то, что должен — защищаешь Родину. А потом уже после боя, бывает, прокручиваешь все. Мысли разные. Есть же всякие синдромы, короче, вот они и проявляются у каждого по-разному, тем более когда человека резко из одной среды выдергивают в другую, — говорит военный о том, как все воспринимает человеческая психика. — Бывает, люди не вывозят, уходят. С поста снимаются — и тикать. Но я не сужу.

А некоторые становятся воинами. У меня взводник, короче, уже заикается: по голове нагэпало нормально. Он с 1993 года жил в Италии. В 2014-м все бросил (девушку, работу) и приехал защищать Родину. Вот такой у меня взводник. Уже еле говорит от контузий. И повар у нас был, Люлька фамилия его. Тот, короче, ничего не боялся. Минометный обстрел: гах-гах-гах! Люлька вышел, посмотрел вправо, влево — нет ничего, не бомбят — и пошел дальше борщ варить на толпу (смеется). И когда шло ДРГ, тоже не боялся — стрелял.

«Мне это все уже так надоело, знаешь»

Прежде чем стать солдатом, Майдан «работал то там, то там — где можно было, но не воровал». Был кладовщиком, а незадолго до службы — химиком-аппаратчиком шестого разряда. За девять лет он насмотрелся всякого. На вопрос, страшно ли ему на войне, отвечает, что страшно всем, и добавляет свое «а что делать». Говорит, там «просто включаешься в работу».

— Но теперь война другая и сильнее давит на психику. Страшнее всего арта (артиллерия. — Прим. ред.) вместе с минометом, танками. Плюс вертолет, самолет, там такие фугасные авиабомбы, ФАБ-250, ФАБ-500 — это столько килограммов тротила падает (речь о фугасных авиационных бомбах массой 250 и 500 кг, но взрывчатого вещества, которым может быть не только тротил, там гораздо меньше общего веса. — Прим. ред.). Такая воронка получается, короче, туда два жигуля вмещается. Раньше этого не было.

Остатки ракеты, попавшей в жилой дом в Бахмуте, для сравнения масштабов бойцы поставили рядом пачку сигарет. Фото Майдан сделал в конце 2022 года. Фото предоставлено собеседником
Неразорвавшаяся ракета, попавшая в жилой дом в Бахмуте. Для сравнения масштабов бойцы поставили рядом пачку сигарет. Фото Майдан сделал в конце 2022 года. Фото предоставлено собеседником

— Вы попадали под авиаобстрелы?

— Да. Да я под все уже попадал! Мне это все уже так надоело, знаешь… Когда вертолетик летит, что тут сделаешь? Ложишься, прячешься. Когда он отстреливается, там еще такие иголочки разлетаются — мини-«Град», короче. Пока он не улетел, лежишь, думаешь, как выжить. А думать надо быстро (смеется). Потом смотришь на товарищей — все живы, все нормально? Ну, такое. Не сдохнуть — просто (смеется).

Моментов, когда был большой риск умереть, у Майдана случалось немало. Он вспоминает два и рассказывает, что больше не носит бронежилет: тот тяжелый и тормозит.

— Был я как-то в куртке, наверх — дубленка, короче, и залетел осколок — крупный такой. Пробил ту дубленку, все пробил! И на спине немного кожу поцарапало. Я вытянул — смеялся. Почему броник не ношу? Вон пацанов уже сколько полегло — спас их броник?! Второй случай — Игорек, десантура, подготовленный. В бронике, в каске, в окопе. Прилетела мина на дерево — сверху засыпало осколками и землей. Не спасли ни броник, ни каска. Умер сразу. Хорошо хоть не мучился. Правда, крови много было.

В прошлом году у сепаров в Луганской области было столько снарядов, что они по трем людям артиллерию наводили. Я пришел со смены, после ночи. Думал, спать лягу. Враги хотели дом разбомбить. Танк начал работать, арта. И четыре раза в одну воронку прилетело. А в дом так и не попали! Я еще успел выбежать… У нас в этом доме кухня была. [Там], когда сепары начали обстреливать, люди бросали все и уезжали.

— А вам бы не хотелось тоже уехать с войны?

— Хотелось бы. У меня мать больная.

«Настает день, когда тебе уже пофиг: ну, ранит — хоть быстрее это закончится»

Девятый год на позициях и в подвалах дается Майдану непросто — жить так тяжело, быт тоже сильно выматывает. Из всех сложностей боец чаще всего вспоминает холод, особенно зимой. Говорит, если в окопе поставить печку — будет «нормально», но печка в окопе — это «палево».

— Организм как-то адаптируется, но к холоду привыкнуть сложно. Скачешь там, ходишь, но если холодно, то оно холодно. Могут не сепары добить, а условия. Даже морально. Во-первых, сложно, когда ты возвращаешься из окопа в подвал или землянку — из холода в холод. Еще и жрачка холодная — вообще замечательно! Сухпайки — когда в избытке, а когда один на двоих. Мы смеемся над кацапскими, а вы посмотрите на наши! Мы вернулись к тому, что было в 2014-м — такой же состав. Кацапские можно подогреть, а ты этот подогрей! — говорит о своем опыте боец. — Надо где-то что-то мутить: иметь с собой или свечку, или газовый баллон. Но опять же, ДРГ может зайти, набросать тебе гранат — и все. Надо постового выставлять, чтобы смотрел.

С обеспечением, мне кажется, есть проблема на местах. Проблема в некоторых людях зажравшихся. Смотри: форму нашу вээсушную я полтора года не получал. Чтоб ты понимала, штаны на мне — из вещей «двухсотого» были (побратим, в окопе рядом сидел недолго, но я знал его), а китель взводник дал. Вот это у меня форма. Вот такое обеспечение. Ее, понятно, не успевают шить, но к этому времени уже можно было наладить. А может, и наладилось уже, но до нас не дошло.

Во-вторых, сложно, что не меняют людей, воюют одними и теми же. Но одни и те же когда-то закончатся. Людей надо менять, а не так: забросили — и живите как хотите.

Сложно это все. Не высыпаешься. Потом настает день, когда тебе уже пофиг, ты уже как зомби. Где-то бабахкает, а ты думаешь: ну, ранит — хоть быстрее это закончится. Это из плохого, короче.

— А что хорошего есть на войне?

— Ничего хорошего. Но расслабьтесь, братва, как говорится. У россиян не лучше! Говорю это — и аж настроение поднимается, что у них еще хуже, — смеется Майдан и снова возвращается к тяжелым темам.

Один из домов в Бахмуте, Майдан говорит, что сделал фото "совсем недавно". Фото предоставлено собеседником
Один из домов в Бахмуте, Майдан говорит, что сделал фото «совсем недавно». Фото предоставлено собеседником

— Еще очень тяжело, когда своих теряем и не можем вытащить. Ты понимаешь, что можно было забрать, но они лежат разлагаются на***. Вот это боевой дух, да? Смотри, вот у нас было: четверых «двухсотых» мы забрали, оттянули куда надо, а троих не смогли, там нас обстреливали. И они остались лежать. А в армии числятся без вести пропавшими. А мы знаем, что они там. Не смогли их вытащить. Ты подлезешь — тебя завалят. Будет еще один лежать — зачем? Вот такие бывают ситуации.

— Потом совесть мучает, что не смогли забрать?

— Ну, немного да.

— Всех своих ребят помните, которые погибли?

— Да, нормально помню. Думаешь: приду к человеку, поделюсь чем-то, а тут раз — и не к кому прийти, короче. Никого не знаешь. А на войне хочется переживаниями поделиться. Выматывает, когда с кем-то сближаешься, а потом он погибает. Причем заметил тенденцию: первыми уходят порядочные люди, ты понимаешь? У человека нет камня за душой, как говорится. Он никогда не кинет, никогда не предаст. Понятно, что такие прятаться, косить не будут, и выживаемость у них поменьше. А те, кто понаглее, продолжают жить.

«Раньше были психологи — они не понимают, о чем им бойцы говорят. Не знают, что такое арта»

Врачи ставили Майдану диагноз ПТСР. Даже на пару недель отправляли в санаторий на реабилитацию. Он и сам понимает, что сильный стресс и пережитая боль на него повлияли. Говорит, бывают кошмары, связанные с войной, иногда — повторяющиеся тревожные воспоминания.

— Пока, мне кажется, этот ПТСР не проявляется особо, но иногда едешь в маршрутке, видишь дома разбитые и думаешь: там так могло прилететь, а там вот так, раз полхаты нету. И эти мысли мешают. А бывает, накрывает. Сны вот эти, короче. Снятся ситуации сложные, когда адреналинчик хлопает нормально. Один раз кричал во сне. Одуревший проснулся, вскочил. Не понял, где нахожусь. А темно, я давай ломиться, выбивать двери (а они в другую сторону открываются). Все-таки открываю, вылетаю на коридор и начинаю осознавать, что я в больнице. А казалось, что там, на войне.

Из тех коротких отпусков или реабилитации в больнице, как сейчас, возвращаться обратно на фронт тяжело. Майдан говорит, что, пока не пройдет адаптация, накатывают воспоминания, как до этого «чуть не прибило».

— На войне думаешь краем уха, что и с тобой может что-то случиться. Думаешь, но делаешь то, что должен делать. Устаешь, спать сваливаешься — просыпаешься, взял автомат и пошел, — описывает Майдан. Он объясняет, что справляться ему помогает вера в Бога. — Там уже, понимаешь, все равно: католик ты, мусульманин, христианин, протестант — очень помогает. Оставаться человеком помогает. В любых ситуациях. Я всегда верил, но кто-то, может, только на войне начинает. А в окопах неверующих нет, есть такая поговорка.

Раньше были психологи. Они, короче, не понимают, о чем им бойцы говорят. Вот арта. Они не знают, что такое арта. Съезди посмотри, что это такое, если хочешь прочувствовать. Но это опасно, конечно. Вообще, многие думают, что война — это просто, легко, а потом… Это тяжело и неинтересно.

Когда война такая, как АТО, или когда в Америке служишь — знаешь, что за тобой орава стоит, тебя прикроют. Так, может, и можно воевать. У нас инструктор как-то натовский был, (еще давно, когда я в морпехах служил), говорил: «Желтая зона, красная зона (речь о близости к противнику. — Прим. ред.). А дальше вертолет прилетает за вами, эвакуирует». Все наши как заржут! Инструктор не понимает, в чем прикол. А за нами вертолет не прилетает! У нас только мы друг у друга есть. Ну не скажу, что все прямо черным-черно. Бывает, прикрытие есть, но у нас ограниченное количество всего, а у врага — бесконечное количество. Вооружения не хватает, конечно. Побольше бы артиллерии — они б фиг подходили…

Поэтому когда знаешь, что ты вернешься домой, в мирную жизнь — да, может, и интересно на войне. А тут такого нет — тут игра на выживание. Понимаешь, что что-то не получится — и все. Это выматывает. Очень быстро причем. Тяжело, что нет никаких рамок: где ты будешь, сколько будешь. Невозможно строить жизнь. У меня с войной ее и нет. А не воевать я уже и рад, да не могу. А что мне делать? Мне Родину защищать надо. Не я же в Россию прилез.

Однако на мирную жизнь Майдан строит планы: привести в порядок дела, заботиться о больной матери. Он — все, что у нее осталось, а она — у него. Но еще важно, говорит, чтобы, когда все закончится, военные не стали не нужны обществу.

— Хочется, чтобы было куда вернуться. Чтоб не надо было опять воевать с чиновниками, грубо говоря, за свои права — туда не ходи, за это заплати, братик. Вот тогда у людей опять крышу сносит: человек видит безысходность, если никто им не занимается. Говорили одно, а выходит другое. Вы были нужны, пока были нужны, короче. Там начинается не то что ПТСР — алкоголь, наркота, короче.

После реабилитации Майдана снова отправят на фронт. Куда именно, он еще не знает. Понятно только, что точно не в тыл — «таких, как я, в тыл не берут».

— С начала полномасштабной я воевал на Херсонском, Донецком, Луганском направлениях. Я еще в двух областях не был — в Харьковской и Запорожской. Еще две области — и надо уже из армии валить (смеется). Но это так. В полушутку я говорю. И полусерьезно. Сейчас мне уже хочется домой. Но на войну тоже тянет. Тянет, но разум понимает, что шансы разные. Когда-то может, короче, хлоп — и все. Лежать два дня в посадке, подыхать потом — вообще перспектива «веселая». Я считаю, что мне повезло не раз. Повезло выжить. Но логически понимаю, что постоянно везти не может.

Украинский военнослужащий с позывным Майдан. Фото предоставлено собеседником
Украинский военнослужащий с позывным Майдан. Фото предоставлено собеседником

К моменту выхода текста Майдана из больницы выписали. Он посчитал, что провел там 10−11 дней. О самочувствии говорит: «Да, уши еще болят. Слышу плохо». На вопрос, могли ли еще оставить на реабилитацию: «Дольше не держат».

— Если спросишь, скажут: «К своим вернись, может, еще что-то выбьешь». И начинается: там то, там это. Но это меня еще нормально подержали. При легких вообще держат по четыре дня, долечиваешься там, где воевал, — объясняет напоследок Майдан. После выписки он вернулся в часть и уже успел побывать на стрельбах.