Поддержать команду Зеркала
Белорусы на войне
  1. «Выгнали как паршивца». Олимпийского чемпиона Андрея Арямнова заставили уйти из сборной — мы с ним поговорили
  2. Угрозы из Беларуси, уничтоженные наемники и принудительная мобилизация. Главное из сводок штабов на 132-й день войны
  3. «Такой зверь на пляже, просто бы убил там всех». Работники пляжа в Сочи рассказали свою версию конфликта с белорусским самбистом
  4. Вместо политического убежища — место на кладбище. Как иностранцы просили защиты в Беларуси и чем это заканчивалось
  5. Лукашенко подписал указ о призыве на срочную военную службу и службу в резерве
  6. Жаловались на жару — вот вам дожди и грозы. На среду объявили оранжевый уровень опасности
  7. На вторник в Беларуси объявили оранжевый уровень опасности — ожидаются грозы и жара
  8. СМИ: «Беларуськалий» начал экспорт через порты РФ. Российские конкуренты недовольны
  9. Белорусам, которые прилетают в Россию, больше не нужно предъявлять ПЦР-тест (теперь точно)
  10. Кибервойна, отчет Шойгу Путину и когда закончится война. Сто тридцать первый день войны в Украине
  11. Власти Беларуси ввели санкции в отношении компаний с зарубежными акционерами
  12. «Как зарезать курицу, которая несет золотые яйца». Чем грозят Минску введенные санкции против компаний с зарубежными акционерами
  13. Путин обсудил с Шойгу продолжение войны в Украине
  14. «Растет количество политиков, считающих, что нужно продолжать бизнес с Россией». Репортаж из кулуаров «исторического саммита» НАТО
  15. Студентку-отличницу из Кировска, которую КГБ включил в список террористов, отправили в колонию на шесть лет за антивоенный пост
  16. В Гомеле семьи с детьми, пойманные за пьянством на пляжах, будут ставить в СОП
  17. В Сочи завели уголовное дело на охранников пляжа, которые жестоко избили самбиста Никиту Гораева. Подозреваемые задержаны
  18. КГБ добавил в список «террористов» имена трех белорусов
  19. Правительство приняло очередные изменения по посылкам из-за границы. Спросили у таможни, какие сейчас беспошлинные лимиты
  20. Зеленский о белорусах: «Нельзя просто молчать и говорить: это не мы, это с нашей территории РФ совершает эти обстрелы»
  21. «Встает вопрос, зачем работать?» Совмин хочет ввести новые меры поддержки работников на фоне санкций, но Лукашенко раскритиковал идею
  22. Зеленский про Беларусь, из заключенных в наемники, «высокоточные удары» по городам. Сто тридцать второй день войны в Украине
  23. Бои за Донбасс, подготовка к штурму Херсона и пущенный под откос бронепоезд. Главное из сводок штабов на 131-й день войны


Максим — анестезиолог-реаниматолог одной из районных больниц страны. Для него, как и для части других медиков, находиться на работе 16, 24 и даже 32 часа подряд — привычное дело. Так было и до COVID-19, но пандемия усложнила ситуацию. Труднее, говорит, стало и физически, и морально. «Я устал. Устал работать с таким количеством пациентов и от бессилия, когда ты хочешь помочь человеку, а у тебя не получается, — говорит врач. — Сейчас моя зарплата раза в два больше обычной, но я уже не хочу этих денег. Пусть будет 1200−1300 рублей, как и прежде, лишь бы коронавирус поскорее закончился». Блог «Отражение» поговорил с врачами, которые спасают пациентов с COVID-19, на выходе с многочасовой смены.

Снимок используется в качестве иллюстрации

«Я не был на войне, но умерших и трупов видел, наверное, столько, сколько большинство прошедших Афган и Чечню не видели»

— Я уже «надцать» лет меньше чем на полторы ставки не работаю. Даже не представляю, как это быть на смене с 8 до 17. Это же столько свободного времени, — рассказывает анестезиолог-реаниматолог Михаил (имя изменено). Два часа назад у него закончилась 32-часовой рабочий день. В месяц врач проводит в больнице более 300 часов. — Я против того, чтобы столько работали. Это повышает усталость и вероятность ошибки. Но! Во-первых, врачей не хватает, и нужно кому-то закрывать пробелы. Во-вторых, я пытаюсь создать финансовую подушку безопасности для своей семьи. Мы же понимаем: когда-нибудь ковидные надбавки обрежут, а так дали заработать, как в Европе, ну и слава Богу.

Сегодня дежурство было неспокойным: две или три реанимации, переводы на ИВЛ, переливание крови. В то же время, у женщины, которую я забирал вчера из другого отделения, есть положительная динамика. Это хорошо. Моральное удовлетворение, когда ты вытянул тяжелого пациента, — это ни с чем не сравнимый восторг.

С годами работать 32 часа подряд привыкаешь. Так даже удобнее, чем если бы, предположим, мне каждый день ставили 12-часовую смену. В первом случае у меня на две ставки есть каждую неделю выходные.

С COVID-19, конечно, работать стало сложнее. Ходишь часами в комбинезоне, респираторе, защитных очках. Потеешь, как лошадь на пахоте. Летом чуть пару раз не получил тепловой удар. Хотя на выносливость я не жалуюсь.

Но еще тяжелее выносить происходящее морально. Я не был на войне, но умерших и трупов видел, наверное, столько, сколько большинство прошедших Афган и Чечню не видели. Сегодня с 8 утра до 8 утра только у нас на этаже умерло семь человек. Не знаю, как их «наверху» оформили, но Бог с ними. COVID-19 у этих людей был. У нас другие не лежат.

Не понимаю, зачем эти манипуляции со статистикой. Почему людям не говорят реальные цифры.

— А почему их важно знать?

— Это показывает масштаб проблемы и помогает предпринимать все меры для того, чтобы не заболеть. А так наши люди считают, что пандемия — это где-то в Европах. Одна из моих пациенток… Она работала в похоронном бюро. Я у нее как-то спросил: «Ладно газеты, телевизор, но вы-то своими глазами видите, что происходит. Почему вы не привились?» Ответа не было. Мы долго за нее боролись, но коронавирус оказался сильнее.

Снимок используется в качестве иллюстрации

Эта волна очень сурова. Если раньше наш контингент это в основном были люди пенсионного возраста с совокупностью болезней, то сейчас есть тяжелые пневмонии и в 22, 25 лет. Умершие есть и до 45 лет. И это страшно. Страшно, когда хоронишь тех, кто моложе тебя.

В последнее время стало потише, а две-три недели назад специалистов из патологоанатомического бюро, которые забирают у нас трупы, вместо 3−4 часов можно было и полтора дня ждать. Так много вызовов у них было.

— Волна пошла на спад?

— Не знаю, скорая действительно стала привозить меньше людей. В коридорах пациенты уже не лежат, в отделениях есть пара свободных мест. В то же время в частных беседах коллеги говорят, что многих оставляют лечиться дома. Реанимация же по-прежнему забита. Тяжелых пациентов получается забрать не сразу.

Когда так много умерших, сильно черствеешь. И это плохо. За молодых переживаешь, а если пациенты возрастные, это проходит почти не замечено.

Сегодня набирал женщину, у которой умерла мать. Такие звонки — одна из самых тяжелых сторон нашей работы. Никогда не знаешь, как отреагируют на том конце. Одни начинают плакать, другие материться, третьи просто отвечают: «Спасибо». В четвертую волну у меня в неделю может быть от 0 до 8 таких звонков. Казалось бы, просто телефонный разговор, а стоя сообщать эту информацию у меня почти никогда не получается. Тут как перед погружением в холодную ванну — сначала нужно настроиться.

Порой коллеги жалуются: пациенты такие — невозможно работать. Я считаю иначе. Человек почему ведет себя агрессивно? Потому что ему страшно. Поговори с ним нормально — и процентах в 90 проблему получится урегулировать.

Порой мне стыдно перед пациентами за все то, что творится в нашей в медицине.

— Почему?

— Потому что я представляю здравоохранение. Я устал от постоянного преодоления сложностей. Устал, что недостаточно мест, что до конца смены может не хватить постельного белья, что получаешь комбинезон, а в нем рукава короткие.

— Как вы отреагировали на то, что отменили обязательный масочный режим.

— Врачей это бесило. Это немая злоба, отчаяние. Такое чувство, что все, чему учили нас советские эпидемиологи, было сожжено на костре и приказано забыть.

— А как должно было быть?

— Нужно было поступить как в 1960-м, когда во время эпидемии оспы в Москве и Подмосковье за месяц вакцинировали почти 10 млн человек. А у нас какой-то шаляй-валяй выходит. С другой стороны, как можно верить призывам про вакцинацию от тех, кто не говорит правду про статистику.

«В сентябре работы стало больше»

Снимок используется в качестве иллюстрации

Максим (имя изменено) работает чуть больше чем на ставку. В месяц у него 8−9 суточных дежурств. Иногда, говорит, можно брать дополнительные часы в приемном отделении. «Но я в этом не заинтересован, — не скрывает эмоций он. — Мне это все уже надоело».

— Начался сентябрь, накрыла четвертая волна, работы стало больше. Реанимацию заложили за пару дней. Если обычно там было человек 5−6, то теперь 12 — привычное дело. Все больные в основном на ИВЛ. Есть пациенты, которые не нуждаются в реанимации, но требуют особого внимания, их кладем в соседнем отделении, — описывает ситуацию собеседник. — Болезнь развивается быстро. Бывает, забираю человека из «инфекционки», где он лежал дня три, делаю рентген легких в динамике — легкие поражены почти полностью. Или лежит человек на серьезной дозе кислорода, а через несколько часов переводишь его уже на ИВЛ. В общем, стараешься сделать хоть что-то, но нередко у тебя ничего не получается. Психуешь, вроде понимаешь: это не ты плохой специалист, это болезнь такая, но все равно. Домой приходишь злой и раздражительный. Особенно, если давно не был в отпуске.

Не все препараты, которые хотелось бы иметь для лечения, всегда в наличии и в нужном количестве. Было время, одно из лекарств, которое влияет на цитокиновый шторм (ситуация, когда иммунитет начинает разрушать сам себя. — Прим. Zerkalo.io) предлагали купить родственникам. Стоил он, как я помню, дорого (более 3000 рублей. — Прим. Zerkalo.io). Близкие на такое предложение реагировали по-разному. Для одних: «без разницы, сколько что стоит, мне нужна живая мама», а для других, к сожалению, ситуация обратная…

Сейчас, видимо из-за того, что этот препарат необходим больницам в большом количестве, в аптеках его сложно найти. В нашей больнице он есть, но расходовать его приходится избирательно. В основном для молодых.

Анестезиологов-реаниматологов у нас хватает, но нагрузка на тех, кто занимается ковидными пациентами, все равно выше нормы. Чтобы все было по правилам, нужно вводить новые ставки, а это дополнительные расходы. Денег, я так понимаю, особо нет, поэтому работаем как есть. Не бросишь же пациентов, да и администрация у нас хорошая, понимающая.

Надбавки за COVID-19 постепенно урезают. Если раньше, когда ты треть часов отдежурил в «грязной» зоне, получал, как за все свои часы, то теперь все считают сугубо по отработанному времени. Выходит все равно нормально, но я уже не хочу этих денег. Эти деньги не стоят потраченных нервов.

«Я расцениваю работу как источник дохода. Все. Эмоциям в моей профессии места быть не должно»

Денис (имя изменено) — анестезиолог-реаниматолог одной из минских больниц. В месяц он проводит на работе более 200 часов. Врач не скрывает: в связи с доплатами смен стал брать больше. Сегодня он был с пациентами 16 часов.

Снимок используется в качестве иллюстрации

— Смена прошла на удивление спокойно. Ни одного поступления, никто не умер, по крайней мере, у меня, — сдержанно отвечает и поясняет. — Я расцениваю работу как источник дохода. Все. Эмоциям в моей профессии места быть не должно. Это не значит, что я какой-то меркантильный человек. Нет. Это значит, что на дежурстве я выполняю свои должностные обязанности. Применяю всевозможное лечебные манипуляции и препараты, а дальше все зависит от организма. Сработало — хорошо, нет — и так бывает.

К смерти я отношусь спокойно. В реанимации люди умирали и до COVID-19. Смерть — это естественный путь и иногда выбор самого человека: вакцина есть с весны. Те, кто хотели привиться, привились.

В нашей реанимации коечный фонд во время пандемии расширили в 2,5 раза. Соответственно, работы увеличилось, но и людей на сменах стало больше. Есть доктора, которые берут свыше 300 часов в месяц, и те, кто продолжает работать на ставку. Думаю, это зависит от того, сколько человек хочет зарабатывать, и его личного времени.

— Четвертая волна стихает?

— Поступлений стало меньше. Но я не знаю, с чем это связано. Все-таки нельзя сказать, что у нас все стали массово вакцинироваться и проблема решилась.

Болеют разные люди. Чаще всего 40+. Если в реанимацию попадают люди за 80, очень высока вероятность смертельного исхода. Приходится заниматься сортировкой пациентов (когда из-за заполненности реанимации врачу приходится определять, кого из тяжелых больных взять на освободившееся место. — Прим. Zerkalo.io). Это позволяет отобрать тех, за кого мы действительно можем побороться. До COVID-19 к нам нередко завозили паллиативных больных. Представьте, дедушка 93 года, у него два инфаркта в анамнезе, и сердце еле прокачивает кровь. Как я его могу спасти? Нам ему пересадку сердца сделать?

А родственники потом ругаются.

Общение с родственниками — еще одна важная часть нашей работы. Когда стали говорить про доплаты медикам, некоторые люди начали более агрессивно к нам относиться. Считают, так сказать, наши деньги, и про них напоминают.

Есть те, кто тяжело, но с пониманием воспринимает информацию о смерти родного человека, а есть и скандалисты. Пишут жалобы. Да, это сложно — потерять близкого, особенно если ему 40−50 лет. Но что я могу им сказать? Коронавирус — заболевание мало изученное, лекарства нет. Стандартов лечения — тоже. Есть только временные рекомендации, которые с опозданием на 3−6 месяцев выпускаются на основе зарубежных исследований.

Мы как врачи делаем, что можем, но не все в наших руках.