Поддержать команду Зеркала
Белорусы на войне
  1. Угадайте, сколько зарабатывает гендиректор государственного завода. Узнали зарплаты топ-менеджеров
  2. «Если я не соглашусь на тайные похороны, они что-то сделают с телом моего сына». Матери Навального показали тело сына
  3. «Ублюдки! Ублюдки! Этого не должно было случиться!» Как власти убили лидера оппозиции, но его жена-домохозяйка стала президентом
  4. «Пристыдил главу ПВТ за бесхребетность». Как складывается жизнь бизнесмена, который одним из первых в IT высказался после выборов 2020-го
  5. «Город на ушах стоит». Что будет, если через TikTok пожаловаться Лукашенко на невыплату зарплат (работники этого предприятия проверили)
  6. «По меньшей мере 60 человек точно уже не вернутся на позиции». ВСУ вновь нанесли удар по полигону с подразделениями армии РФ
  7. Оккупационные власти признались в насильственной депортации и намекнули на казни несогласных украинцев. Главное из сводок
  8. «Вплоть до увольнения». Поговорили с белорусами, которых заставили проголосовать досрочно
  9. Хренин рассказал о группировке ВСУ «численностью 112−114 тысяч человек» на границе с Беларусью и пообещал сбивать авиацию НАТО
  10. Как закрытие Литвой еще двух погранпунктов с Беларусью отразится на пассажирских перевозках (уже влияет). Поговорили с перевозчиками
  11. СК начал спецпроизводство в отношении девяти белорусов. Их хотят заочно судить по «народной статье»
  12. Лукашенко усилил агрессивную военную риторику. Спросили у экспертов, действительно ли ему нужна война
  13. «С Днем защитника отечества!» ВСУ опять сбили российский А-50
  14. Как связаны заявление Медведева о «русской» Одессе и угроза аннексии Приднестровья, армия РФ продвигается под Авдеевкой. Главное из сводок
  15. Боли «Баварии» и тренерская чехарда. Сыграны первые матчи 1/8 финала футбольной Лиги чемпионов — вот результаты
  16. «Все знают, что происходит». Бывшие члены избиркомов рассказали «Зеркалу», как в Беларуси фальсифицируют выборы
Чытаць па-беларуску


«Чтобы человека в тюрьме убить, его бить вообще не обязательно. Достаточно создать условия, от которых он потихоньку загнется сам. Когда я прочитал про Машу [Колесникову], меня ее история зацепила, потому что я сам год назад в карцере думал, что, наверное, уже из него и не выйду», — говорит бывший политзаключенный Андрей. Мужчина тяжело переносил коронавирус, когда попал в ИВС, и прошел несколько этапов «лечения» за решеткой. С этим же столкнулся и диджей с уличных протестов Папа Бо. Сейчас они оба в безопасности, а Мария остается в руках сотрудников колонии. Как выглядит лечение для задержанных и осужденных и как относятся к ним, когда никто не видит, — в монологах мужчин.

ИВС и ЦИП на улице Окрестина в Минске. Фото: TUT.BY
ЦИП на улице Окрестина в Минске. Фото: TUT.BY

«Конвоиров обязали сидеть в защитных костюмах. Поверх — бронежилеты, ремни с пистолетом и рации»

Папа Бо — Александр Богданов, арт-директор культурного центра «Корпус», диджей, выступавший на улицах Минска во время протестных маршей. За это 2 сентября 2021 года музыканта задержали и поместили в ИВС на Окрестина, позже — в ЦИП. Он рассказывал, что при задержании его сильно избили, сломали три ребра и порвали селезенку. По словам Александра, подтверждающее это медицинские документы остались в Минске. Сам же он теперь живет в Грузии, куда уехал спустя пару месяцев после того, как его 17 декабря 2021 года приговорили к трем годам «химии».

— Когда меня задерживал ГУБОП и выбивал признательные показания для видео, били ногами по бокам. Сильно болело в боку, в районе ребер. Когда я поступил на Окрестина, говорил медработнику об этом — внимания никто не обратил. Два дня в камере боль усиливалась — было сложно лежать, переворачиваться. Даже вздохнуть нормально, чихнуть или откашляться — сразу резкие боли.

Через пару дней стало совсем тяжело, потому что камера была переполнена и я спал на полу. Я знал, что надо долбить сотрудников, чтобы меня посмотрели. Медработники приходили несколько раз. Первая даже не дала обезболивающее, вторая вывела на осмотр, потыкала несколько раз мне в бок и, раз я не корчусь от боли, сказала: «У тебя просто ушиб — ты бы уже тут согнулся, если бы была серьезная травма».

Ковидом болела вся камера — кто-то сильнее, кто-то легче — и я его тоже подхватил. Где-то на 12-й день меня и еще двух мужчин (они как раз болели очень тяжело) вывели в другую камеру. Потом меня одного погрузили в автозак и повезли в больницу в Боровляны, хотя тем двоим было намного хуже.

В Боровлянах меня осмотрели, сделали снимок — врач зафиксировал побои (у меня были синими задница и ноги еще с задержания), обнаружил, что у меня сломаны ребра, помимо подтвержденного COVID-19. И настоял: назад на Окрестина меня везти нельзя, я остаюсь. Конвой очень расстроился.

Фото Татьяны Капитоновой
Диджей Александр Богданов, известный как Папа Бо. Фото Татьяны Капитоновой

Сначала меня положили в общую палату, кажется, восьмиместную, пристегнули наручниками к кровати, вкололи снотворное — и я вырубился. Разбудили утром, потому что вышестоящее начальство потребовало выделить мне отдельную палату — «нельзя, чтобы задержанный лежал со всеми». Хотя больница была переполнена людьми. Врачи были очень недовольны, но меня перевели.

Палата была в красной зоне. Конвоиров обязали сидеть со мной в защитных костюмах, бахилах, перчатках, двух масках и щитке. Поверх этого всего они надевали бронежилеты, рации и ремни с пистолетом и газовым баллончиком. Так я стал их узником на две недели. Их очень напрягало, что нельзя выйти покурить, что вообще надо со мной сидеть смены по 12 часов (после этого они менялись). Когда врачей и медсестер не было, они маски и щитки снимали: «Все фигня. Пофиг на докторов — мы не будем потеть». В итоге за две недели пару человек из всех, кто ко мне приезжал, слегли с ковидом.

Мне раз в день делали капельницу и один укол в живот. Не выписывали только под предлогом, что должны зажить ребра. А чтобы они нормально срастались и не травмировали легкие, нужно было регулярно делать дыхательные упражнения, тем более еще и коронавирус. Они простые — надувать-сдувать шарик, через трубочку дуть в бутылку с водой. Но это было невозможно, потому что все время я был прикован двумя наручниками к кровати. В таком положении постоянно затекают руки, спина.

Господа, которые меня охраняли, отказывались меня отстегивать, чтобы я хотя бы сел на кровать и надувал этот шарик. В ответ: «Не положено». Врачи сокрушались, что я не выздоровею, что не срастутся нормально ребра. Эти господа грубо отвечали, что им все равно и по уставу я должен быть всегда прикован. Их не волновало, что мне нужно лежать на животе и расхаживаться. Бабушка-медсестра принесла мне яблоко — «не положено». Другая санитарка предложила журнал мне дать — «не положено, все, начитался, это бандит». «Ну как же? Что он сделает, куда убежит? Он же здесь, можно ему газетку дать? — Не положено!» Зато сами они с удовольствием кушали, когда санитарки их подкармливали!

Люди у стен ЦИП и ИВС на Окрестина в Минске. Фото: TUT.BY

«Одну руку мне отстегивали, когда приносили еду. Две — только если надо было в туалет»

Каждый день начинался с того, что новый конвой получал бумаги по мне. Тогда еще мое дело не было выделено в отдельное производство, и вверху были перечислены все статьи протестующих — от терроризма до оружия. И начиналось: «О, так ты надолго поедешь! Ну, и чего ты добился? Сколько тебе заплатила котлетная твоя? Нисколько? Так ты, лошара, еще и бесплатно попал! Надолго поедешь — тут статей минимум на „пятнашку“. Что тебе, в культуре твоей было плохо?» И почему-то на полном серьезе они эту историю гнали нон-стопом. Было четыре или пять смен, и каждый раз одно и то же: «Ну что, Богданов, поедешь надолго. Знаешь "Волчьи норы" (так называют колонию усиленного режима № 22 в Ивацевичах. — Прим. ред.)? Там тебя быстро нагнут».

Как я быстро понял, по их правилам, у них всегда должен был быть со мной визуальный контакт. Одну руку мне отстегивали, когда приносили еду. Полулежа-полусидя я ел. Две — только если надо было в туалет. Тогда они втроем вели меня, заходили в туалет, смотрели, как я писаю. Умыться мне надо — тоже стоят за спиной и ждут, пока я умоюсь.

В больнице они определили, что мне, как и на Окрестина, вообще не положены передачи. И мама, и адвокат пытались передать вещи, потому что я уже две недели находился в тех же носках, трусах, легкой шмотке, в которой меня забрали из дома. Ну и какие-то средства гигиены — зубную щетку, пасту, те же щипчики, потому что ногти отросли. Все это приняли, но мне не отдали. Врач очень долго настаивал, чтобы мне позволили помыться. И уже просто сказал, что не будет осматривать, потому что я воняю. Только в конце второй недели мне разрешили на пять минут залезть в душ и одеться в ту же одежду.

Коммуникацию врача, медсестер со мной максимально запрещали. Но всем было интересно, что это за маньяк лежит: прикован наручниками, весь грязный, в вонючей одежде, борода и усы отросли, с когтями, его еще и сторожат с автоматом и пистолетами (смеется). Персонал не знал, что это всего лишь диджей! Хотя позже мне рассказали, что с врачами общалась мама, волонтеры, и они понимали кто я такой.

Еще на Окрестина у меня стал кишечник. Пока я там был, не мог сходить в туалет по-большому. И врачи в больнице пытались мне помочь еще и с этим. Когда я сказал, что две недели не хожу в туалет, меня отстегнули и при ментах сделали клизму. Пока я сидел и из себя все это выдавал, они втроем смеялись.

Сами они тупили в телефонах, листали Тикток. И все — без наушников. Это было реальное психологическое аудиодавление: в три телефона фигачит одинаковое музло из Тиктока. Приходилось лежать и пытаться вырубиться. Закрывал глаза, чтобы они не разговаривали со мной. Так ты лежишь и тупишь в стену часами. Ну и иногда они между собой говорили — про общежитие, как искали, кто следующий на смену пойдет. Такие примитивные разговоры. Молодые обычно были из глубинки и рассказывали, что пошли в милицию, чтобы не попасть в армейку.

Под конец они уже давили на докторов, чтобы те выписывали, и сильнее — на меня: «Ты симулируешь, чтобы здесь лежать! Говори, что уже не болит. Нас задолбало каждый день в эти Боровляны ездить». И они додавили — меня выпустили, хотя ребра еще не до конца срослись. Хотя мне уже реально было лучше, поэтому я сам говорил, что не болит.

Когда меня перед выпиской повторно направили на снимок в другой корпус, я шел пристегнутый к двум конвоирам, а в кабинете перед рентген-аппаратом они не хотели от меня отстегиваться: «Не положено». Их еле уговорили (смеется).

СИЗО № 1 на улице Володарского в Минске. Фото: TUT.BY

Работа моего кишечника нормализовалась, уже когда меня перевели на Володарку и там была нормальная еда. После освобождения в зале суда мне выделили деньги на полное обследование. Тогда врачи мне сказали, что все нормально зажило — и селезенка, и ребра. А у меня в принципе такой организм, что на мне все заживает как на собаке.

Помню, еще в самом начале на Окрестина адвокат мне говорила проситься в больницу — якобы там будет легче. Но эта больница в Боровлянах — самый жесткий опыт моей отсидки. По факту условия действительно легче: ты лежишь на мягкой кровати, на постельном белье, ешь не какое-то г**** из глины. Но быть постоянно прикованным наручниками, которые натирают, и две недели ты ни с кем не поговоришь, тебе не на что отвлечься — ты даже ничего не видишь, кроме стены и ментов рядом. Психологически это тяжело, я за две те недели подпрокис. Хотя в целом перенес все достаточно хорошо: меня сейчас это не триггерит, не дергает. Даже психолог заметил, что у меня нет травмы. Я смотрю на это все как на интересный эпизод моей бурной биографии.

«Плевал на салфетку, показывал в кормушку эту окровавленную бумажку — медсестра спрашивала, зачем я себе кусаю язык»

Александр — бывший политзаключенный из Брестской области. Мужчина был задержан в середине октября 2021 года, а в середине января 2022-го осужден на 3 года «химии» за участие в протестах. Но до отправки в исправительное учреждение смог убежать из страны. Сначала он был на Окрестина, потом в Жодино, после — в СИЗО на Володарского. Мы не называем фамилию собеседника, она и другие данные о нем есть в редакции.

— Еще дома я заболел коронавирусом, но чувствовал себя средне. Когда меня забрали на Окрестина, медсестра на входе сказала, что с высокой температурой человека принимать нельзя, ГУБОПиК ответил: «Этого можно».

Меня посадили в одиночку. На четвертый день состояние уже было тяжелым, началось кровохаркание: как будто легкие порезали, кровь просто выливалась. Я плевал на салфетку, показывал в кормушку эту окровавленную бумажку, просил позвать доктора. Старшая медсестра приходила и спрашивала: «Зачем вы себе кусаете язык? Не надо этого делать. Понимаю, вам плохо, но не травмируйте себя — можете в Новинки попасть».

На другой смене ко мне пришла более лояльная медсестра, я ей объяснял (у меня медицинское образование), что надо что-то делать. Она спросила, чем может помочь, и я попросил купить таблетки — дексаметазон (препарат назначают в том числе при воспалительных заболеваниях. — Прим. ред.), капельницу и физраствор, витамины какие-нибудь. Она успела эти таблетки и капельницу принести, прокапала меня.

Четверо суток я не спал. Такую задачу надсмотрщикам поставило начальство, поэтому, если я засыпал, дверь открывалась, заходил человек и будил меня. Когда фельдшер пошла передавать мою просьбу, чтобы в больницу завезли, начальник пришел ко мне в камеру: «Что, тебе плохо? Очень? Ну так надо пострадать». Но на следующий день от недосыпа я уже просто вырубился на полу. Тогда они, видимо, подумали, что я «потух», и все-таки повезли меня полуобморочного в больницу. Как потом мне объяснили охранники, чтобы доказать, что тебе плохо, нужно, чтобы ты уже валялся. Так и было, как я сам замечал: людей забирали на лечение, когда они просто не могут встать или уже не шевелятся, чтобы не сделать себе хуже.

Меня привезли в 4-ю городскую больницу, там взяли анализы, сделали рентген, КТ. Врач сказал, что у меня двусторонняя пневмония. Меня положили сначала в коридор, потом в палату интенсивной терапии, активно капали антикоагулянты. Попалась хорошая врач — она меня усердно лечила. В первую ночь мне дали снотворное, потому что сон сбился.

Все это время за мной следили часовые, конвоиры. Их было трое — один у головы, другой у ног, третий — на дверях с автоматом. Круглосуточно ты пристегнут к кровати, руки вытянуты вперед. При тяжелой форме ковида почти весь день лежишь на животе, под грудью — подушка. И, знаете, милиция белорусская как-то расчеловечивает, видимо. Когда им объясняешь, что тебе надо повернуться, а в наручниках это сделать тяжело, поэтому просишь отстегнуть, — для них это просто трагедия! А сбежать же невозможно, ты никуда не денешься (смеется). Капельница — с наручниками. В туалет — тоже с наручниками, конвоиры ходят за собой.

Один из конвоиров, что-то на него снизошло, разрешил мне поспать без наручников одну ночь. А так они или молча сидели в телефонах, или со мной разговаривали. Жаловались, что им приходится так тяжело нас, бандитов, сторожить. Не нравятся им эти смены в больницах. Но в целом, кстати, меня особо не трогали — им неинтересно, они живут своей жизнью. Политику они между собой не обсуждали, чаще зарплату. Интересно, что высшее образование из тех, с которыми я говорил, было только у одного. У остальных армия и школа милиции.

Фото: sk.gov.by
Мужчина с наручниками на руках, снимок используется в качестве иллюстрации. Фото: sk.gov.by

«Я сказал охраннику: "Позови какого-нибудь терапевта, иначе будете на носилках выносить". Он отшутился, что вынесут, если понадобится»

В городской больнице мне разрешили побыть два с половиной дня. Потом пришла врач, сказала, что ничего не может сделать: поступил приказ от «мистера Х» ни под каким предлогом не оставлять меня там. Меня спаковали в «водолазный» костюм (речь о защитном костюме для людей, у которых подтвержден COVID-19. — Прим. ред.), посадили в автозак и повезли в Жодино. Там встретили и сказали, что отправляют в местную межтюремную больницу.

Повели в подвал, посадили в камеру — вечером я понял, где нахожусь, потому что ребята перекрикивались. Это было ШИЗО, карцер. На стене висел листочек «Правила поведения в карцере» и рядом еще один — «Правила поведения в больнице». Форточку в окне я подпирал веником, чтобы не сквозило. Первую неделю давали одеяло, разрешали спать в течение дня. Правда, над окном все время лаяла собака, и я опять не спал.

На вторые сутки ко мне пришел фельдшер и спросил, как я себя чувствую. А я лежал, не вставал. Потом приходил инфекционист, у него я попросил витамин В12, гепарин — все, что он мне мог дать, хотя у них, как я понимаю, есть все.

В больнице тебе ставят капельницу — литр за раз. А в Жодино — три раза в день по 100 миллилитров. Вот представьте, что это для человека весом 90 кг? И у которого кишечник не работает, дефицит жидкости. Еще у меня болела печень, и от этого по три капсулы в день приносили. Хотя этот препарат прописывается уже на реабилитации и курсом месяца на три-четыре, а мне назначили как лечение.

Чтобы человека в тюрьме убить, его бить вообще не обязательно. Достаточно создать условия, от которых он потихоньку загнется сам. Например, не давать спать, не оказывать лечение. У меня в карцере повторно развилась бессонница. Еда не «заходила», потому что в карцер задержанным несут всю дрянь, что только можно найти. Вес теряется. Уже пошло сердце вразнос.

В этом карцере, болея, я провел месяц. Сидеть столько в одиночке — тяжело. Уже недели через две кажется, что ты сходишь с ума. Не можешь ни читать, ни с кем-то общаться. Хорошо, что я мог писать жене письма. Хотя что мне, что от меня, не доходило около 80% конвертов — не пропустить могут за описание камеры или даже если просто рассказываешь, как жизнь. Я писал жене, что уже отсюда, наверное, и не выйду. Сам себя спрашивал: вытяну или не вытяну?

Последнюю неделю режим как в ШИЗО: подъем, кровать к стене, сидеть только на стульчике. Под конец я сказал охраннику: «Позови какого-нибудь терапевта, иначе будете на носилках выносить». Он отшутился, что вынесут, если понадобится, но позвал. Пришла, вроде бы, толковая женщина и отвела меня уже на самом деле в эту межтюремную больницу.

Там плиточка, все красиво. У меня взяли анализы — они были плохими. Назначили эссенциале: «Вам плохо, но мы ничего больше сделать не можем». Но врач предложила: «Ты говоришь, что здоров, а я закрываю все эти твои дела и настаиваю, чтобы тебя перевели в общую камеру. Поверь, этим я тебе помогу». И она была права — психотерапевт мне назначил мощные снотворные, потому что я без сна уже ходил и бредил. Меня завели в душ, первый раз за месяц дали помыться и отправили в общую камеру, я выпил эту таблетку и уснул.

Расскажу еще про лечение в Жодино. К нам в камеру привезли мужчину (его звали Андрей), у которого гнила нога. Он как-то плотно зашнуровывал ботинки, обматывал шнурок вокруг лодыжки и так занес себе инфекцию. Привезли Андрея за то, что они с другом пили, и он в баре рассчитался его картой.

О гниющей ноге мы узнали, потому что от него жутко воняло. Я, смотря на его ногу, уже и про свои проблемы забыл. Попросили, чтобы фельдшер посмотрел и его отвезли в больницу — охранники сказали: «Да, хорошо». И несколько дней ничего не происходит. Мы сами какими-то тряпками и водой обмывали ему эту ногу. Когда он уже не ходил, зашел начальник тюрьмы, Андрей сидел без носка — тот смотрит, глаза округляются: «А вы обращались за помощью?!» Мы объяснили, что четыре дня зовем фельдшера, а тот говорит, что все в порядке, и снова никакой реакции.

У нас получилось достать таблетки фурацилина (препарат используют при лечении гнойных ран на теле. — Прим. ред.), и вот мы его сами растворяли в воде и мыли раны этому Андрею. Еще достали две большие таблетки амоксициллина (антибиотик широкого спектра действия. — Прим. ред.). И спустя несколько дней фельдшер принес два бинта: «Замотаете ему ногу». Пока я там был, у него рана немного начала подсыхать, а потом он вышел и благодарил, что я ему помог.

Фото: Matthew Ansley, Unsplash
Помещения, в которых содержат арестованных. Снимок используется в качестве иллюстрации. Фото: Matthew Ansley, Unsplash

Наверное, у меня у самого был какой-то запас здоровья, ну и хорошо, что врач в минской больнице меня стабилизировал. Но надо понимать, что за решеткой так относятся ко всем, за исключением бандитов и тех, кто как-то дружит с администрацией. Помощь там — максимум аспирин. Кому-то на таблетку больше, кому-то меньше. И то, с утра попросил — к вечеру принесут. И еще издеваются: заходят с полной сумкой лекарств, ты это видишь, а они тебе говорят, что у них ничего нет. Думаю, так было и с Машей [Колесниковой]. Она могла просить ей помочь, но пока человек не упадет, ему ничего не сделают. Когда видят, что уже лежит — вот тогда можно везти в больницу.

Я в жизни много чего видел. Но тогда думал — это же твои земляки, белорусы, хоть и тюремщики, как они могут быть такими? За свою тысячу рублей зарплаты — такими бесчеловечными, безжалостными. И неважно, политический ты или обычный арестованный, как тот же Андрей. Я за убеждения сел, а он за оплату водки в баре чужой картой, но отношение и ко мне поганое, и к нему поганое.